Рядовой

Июньское солнце сорок первого года не грело — оно испепеляло.

Рядовой Алексей Морозов лежал на дне стрелковой ячейки, прижимаясь щекой к горячей, пахнущей полынью земле. Гимнастерка на спине давно промокла и стала жесткой от соли, воротник натирал шею до крови, но Алексей старался не шевелиться.

Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Только кузнечики стрекотали в высокой траве, не зная, что это поле уже размечено на картах чужих артиллеристов.

— Воды бы... — прошелестел слева Сашка Рябов.

Алексей скосил глаза. Сашка, его земляк из соседнего села, выглядел плохо. Губы потрескались и почернели, лицо, покрытое слоем серой дорожной пыли, напоминало маску покойника. Глаза воспаленные, красные от недосыпа.

Алексей машинально потянулся к фляге на поясе, но тут же отдернул руку. Пусто. Последний глоток он сделал еще на рассвете, когда их взвод спешно окапывался на этой безымянной высоте у дороги.

— Терпи, Саня, — прохрипел Морозов. Язык во рту был сухим и шершавым, как наждачка. — Старшина обещал, кухня подтянется к вечеру.

— К вечеру... — Сашка горько усмехнулся, обнажив желтые от махорки зубы. — Дожить бы до вечера, Лёха. Слышишь? Замолкли.

И правда. Где-то там, за лесом, на западе, откуда они отступали уже третьи сутки, стих далекий гул канонады. Это пугало больше всего. Когда пушки бьют — значит, наши еще держатся. А когда тишина — значит, фронт прорван, и стальная лавина катится прямо на тебя, не встречая сопротивления.

Алексей перехватил винтовку поудобнее. Старая добрая «трехлинейка», тяжелая, с длинным хищным штыком. Дерево приклада было теплым, живым. Он знал ее наизусть: каждую царапину на ложе, тугой ход затвора. Батя учил: «Винтовка — твоя единственная жена на войне, Лёшка. Береги её пуще глаза».

Только вот против танков с «женой» не повоюешь.

— Отставить разговоры! — рявкнул сержант Коваленко, пробираясь по ходу сообщения.

Сержант был мужиком крепким, тертым. Прошел Финскую. На груди у него тускло поблескивала медаль «За Отвагу», на которую молодые бойцы смотрели как на икону. Коваленко остановился возле ячейки Морозова, смахнул пот с широкого лба.

— Как настроение, бойцы? — спросил он, но глаза его не улыбались. Они внимательно, цепко ощупывали горизонт.

— Пить хочется, товарищ сержант, — честно сказал Алексей.

— Всем хочется, Морозов. Война — это вообще дело грязное и потное. Гранаты подготовили?

— Так точно. Две РГД.

— Берегите их. Кидать только наверняка. По тракам или под корму. В лоб не бейте — отскочит, как горох от стенки. И главное — без команды не стрелять. Пусть подойдут ближе. Метров на триста. Поняли?

— Поняли, — кивнул Алексей, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок.

Триста метров. Это же в упор почти.

Коваленко хотел сказать что-то еще, подбодрить, но не успел.

В небе, высоком и безоблачном, послышался звук. Тонкий, ноющий, противный. Как будто комара увеличили в тысячу раз.

Все головы в траншее задрались вверх.

— «Рама»... — выдохнул кто-то из стариков.

Над полем, делая широкий круг, плыл двухбалочный самолет-разведчик «Фокке-Вульф». Он шел низко, нагло, не боясь никого. Кресты на крыльях были видны отчетливо, черно и страшно на фоне синевы.

— Ложись! Не отсвечивать! — зашипел Коваленко, прижимаясь к брустверу. — Если заметит — накроют артой через пять минут!

Алексей вжался в дно окопа, стараясь слиться с землей. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он чувствовал себя голым, маленьким и беззащитным под этим стеклянным взглядом с неба.

Самолет сделал круг над их высотой. Мотор гудел ровно, по-хозяйски. Немец рассматривал их. Считал. Отмечал крестиками на карте.

— Улетай... ну улетай же, гад... — шептал Сашка Рябов, закрыв голову руками.

Самолет качнул крыльями и, набрав высоту, ушел на запад.

В траншее повисла тяжелая, гнетущая тишина.

— Засек, сука, — сплюнул Коваленко. — Ну всё, хлопцы. Крепитесь. Сейчас начнется концерт.

Алексей посмотрел на свои руки. Пальцы, сжимающие винтовку, побелели. Грязь под ногтями, сбитые костяшки, дешевое кольцо «Спаси и Сохрани», которое сунула мама перед эшелоном...

«Неужели это всё? — подумал он вдруг с кристальной ясностью. — Мне же всего двадцать. Я даже Вальку поцеловать не успел толком. Неужели вот так, в пыли, от жажды?»

Земля дрогнула.

Первый снаряд разорвался с недолетом, метров за двести, подняв столб черной земли.

Первый разрыв был пристрелочным. Второй накрыл бруствер соседнего взвода.

Земля охнула, как живая, и плюнула в небо фонтаном черной, жирной глины вперемешку с чем-то красным.

— В укрытие! — крик лейтенанта потонул в нарастающем вое.

Этот звук нельзя было перепутать ни с чем. Он рождался где-то высоко в зените и падал вниз, ввинчиваясь в мозг, как ржавое сверло. Вой тысячи демонов. Немцы специально ставили на свои пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87» сирены — «иерихонские трубы». Они убивали душу еще до того, как бомба убивала тело.

Алексей вжался в дно окопа, свернувшись эмбрионом. Руки сами собой накрыли голову, пальцы сцепились в замок на затылке так, что побелели костяшки. Винтовка валялась рядом, присыпанная землей. Сейчас она была бесполезна. Сейчас он был не солдатом, а мишенью.

— Господи... Мамочка... — шептал он, глотая пыль. Зубы стучали, выбивая дробь. — Пронеси, пронеси, только не сюда...

Воздух разорвался.

Удар был такой силы, что Алексея подбросило на дне ячейки. Грудь сдавило бетонной плитой. Из носа брызнула горячая кровь. Мир исчез. Остался только грохот, в котором не было пауз — сплошная, бесконечная волна огня и металла.

Земля сыпалась за шиворот, забивалась в рот, лезла в глаза. Она была везде.

Бомбежка длилась вечность. Или всего минуту. Время на войне умирает первым.

Когда вой стих, наступила тишина. Страшная, ватная тишина, в которой тонко, на одной ноте звенело в контуженых ушах: пиииииииии.

Алексей открыл глаза. Левый глаз заплыл грязью, правый видел все как в тумане. Он пошевелил пальцами. Живой. Ноги слушаются.

Он медленно, как старик, приподнялся на локтях. Сплюнул бурый сгусток.

Траншеи больше не было. На месте ровных линий окопов дымились воронки, похожие на оспины на лице земли. Бревна перекрытий торчали в небо, как сломанные спички.

— Сашка? — позвал Алексей. Голос был чужим, глухим, словно из бочки. — Рябов! Ты как?

Слева, там, где была ячейка земляка, теперь была лишь куча рыхлой земли.

Алексей, забыв про винтовку, рванулся туда. Ногти срывались о камни, он рыл землю руками, как собака, отбрасывая комья в сторону.

— Саня, дыши! Саня, я сейчас!

Он наткнулся на ткань гимнастерки. Потянул.

Сначала показалось плечо. Потом голова.

Сашка Рябов смотрел в небо широко открытыми, удивленными глазами. На лице не было ни царапины, только из ушей текли тонкие струйки темной крови.

Мертв. Убило взрывной волной. Лопнули внутренности.

Алексей отшатнулся, сел на дно полузасыпанного окопа. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Он смотрел на друга, с которым еще утром делил последний сухарь, и не мог понять: как же так? Вот он, теплый еще. А его нет.

Злость.

Вместо страха, который сжирал его минуту назад, пришла холодная, тягучая злость. На этот вой, на это солнце, на немцев, которые пришли убивать Сашку, даже не видя его лица.

— Морозов! — рявкнул кто-то над ухом.

Сержант Коваленко. Гимнастерка разорвана на плече, лицо черно от копоти, но жив, чертяка.

— Живой? Винтовку в руки, мать твою! Живо!

— Сашка... — Алексей кивнул на тело.

— Потом! — Сержант схпил его за грудки и встряхнул так, что зубы лязгнули. — Потом поплачешь! Слышишь? Они идут!

Алексей прислушался. Сквозь звон в ушах пробивался новый звук.

Низкий. Утробный. Механический лязг сотен гусениц.

Земля под ногами начала мелко вибрировать.

Алексей схватил винтовку, вытер рукавом кровь с лица. Затвор лязгнул, досылая патрон.

Он выглянул за бруствер.

Поле перед ними, еще недавно золотое от ржи, теперь было черным и дымящимся. А по этому черному полю, разворачиваясь в боевой порядок, ползли серые стальные жуки.

Танки. Много танков.

А за ними, прячась за броней, перебежками шла серо-зеленая пехота.

— Без команды не стрелять! — пронеслось по редкой цепи выживших. — Подпустить ближе!

Алексей положил ствол на край воронки. Руки больше не дрожали.

— Ну идите, — прошептал он сухими губами. — Идите сюда, гады. За Саню. За маму.

Сначала пришла вонь. Едкий, сизый выхлоп солярки, который перебил запах полыни и пороха. Ветер погнал эту гарь на окопы, заставляя солдат кашлять и щурить глаза.

А потом земля вздыбилась.

Танки шли ромбом. Головной — приземистый, с коротким стволом пушки — перевалил через пригорок метрах в двухстах. За ним, рыча моторами, ползли еще два. Их гусеницы вгрызались в сухую белорусскую землю, поднимая тучи пыли. Лязг траков слился в один сплошной, давящий на виски гул.

Это были Pz.Kpfw. III — «тройки». Для сорок первого года — страшная сила против пехоты, у которой из противотанкового были только бутылки с бензином да связки гранат.

— По пехоте! — заорал сержант Коваленко, срывая голос. — Отсекай серых от коробок! Огонь!

Алексей вжался прикладом в плечо. Мушка плясала перед глазами. Он поймал в прорезь прицела фигурку в мышино-серой форме, бегущую за кормой танка. Нажал на спуск.

Винтовка сильно лягнула.

Фигурка споткнулась, взмахнула руками и упала лицом в пыль.

Алексей замер. Он только что убил человека.

Но времени на осознание не было.

— Еще! Бей! — орал кто-то справа.

Танковый пулемет огрызнулся длинной, хлесткой очередью. Пули взбили фонтанчики земли на бруствере, срезали сухую траву.

— А-а-а! — дикий, захлебывающийся крик разорвал грохот боя.

Алексей повернул голову. Молодого парня из третьего отделения, рыжего Ваську, отбросило на дно окопа. Половины лица не было. Кровь толчками била на глинистую стенку.

Алексей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но проглотил её вместе с гарью.

Танки подходили вплотную. Они не стреляли из пушек — экономили снаряды. Они просто давили.

Головная машина, ревя мотором, наехала на соседний окоп. Земля осыпалась под тяжестью многотонной махины. Раздался хруст — страшный, мокрый хруст ломающихся бревен и костей. И крик, который оборвался мгновенно, задушенный стальными траками.

— Гранаты! — Коваленко выскочил из своего укрытия. В руке у него была тяжелая связка гранат. — Жри, сука!

Сержант размахнулся, метя под гусеницу головного танка.

Связка полетела, кувыркаясь в воздухе.

Взрыв!

Танк дернулся, его повело в сторону. Гусеница, лязгнув, слетела с катков, обнажая блестящий металл. Машина встала, окутавшись черным дымом.

— Есть! — заорал Алексей, чувствуя дикую, пьянящую радость. — Горит, гад!

Но радость была короткой. Башня подбитого танка медленно, со скрипом повернулась. Черный зрачок орудия уставился прямо на Коваленко, который пытался достать вторую гранату.

Выстрела Алексей не услышал. Он увидел только вспышку.

Там, где секунду назад стоял сержант, взметнулся столб огня и земли. Когда дым рассеялся, на краю воронки лежала только обгоревшая пилотка.

Все. Командира больше нет.

Алексей остался один.

Остатки взвода, те, кто выжил после бомбежки, либо уже были мертвы, либо, не выдержав ужаса, бежали к лесу. Их спины мелькали в пыли, и пулеметы косили их, как траву.

— Куда?! Стой! — хотел крикнуть Алексей, но из горла вырвался лишь сип.

Второй танк, обогнув подбитого товарища, с ревом попер прямо на его ячейку.

Алексей видел заклепки на броне. Видел грязь на катках. Видел крест на башне. Эта стальная гора заслонила собой солнце.

Бежать было некуда. Позади — чистое поле, простреливаемое насквозь. Впереди — смерть.

В руке у Алексея осталась одна граната РГД-33. «Колотушка».

Он дернул кольцо запала. Пальцы не дрожали. Страх ушел, выгорел. Осталась только звенящая пустота.

— Ну давай... — прошептал он, глядя на надвигающуюся громадину. — Давай сюда. Я тебя с собой заберу.

Танк был уже в десяти метрах. Алексей привстал, замахиваясь для броска.

В этот момент башня танка довернула. Пулеметчик заметил одинокую фигуру в грязной гимнастерке, посмевшую встать во весь рост.

Дуло курсового пулемета полыхнуло огнем.

Удар был такой силы, что Алексея отшвырнуло к задней стенке окопа, как тряпичную куклу.

Боли он не почувствовал. Сначала было только удивление: небо вдруг кувыркнулось и ударило в затылок.

Граната, тяжелая, ребристая «ргедешка», выпала из разжавшихся пальцев. Она покатилась по дну ячейки, звякнула о лопату и замерла. Кольцо так и осталось на пальце.

Не успел.

— А... — попытался выдохнуть Алексей, но вместо воздуха из горла пошла густая, горячая пена.

Он посмотрел на свою грудь. Гимнастерка превратилась в кровавое месиво. Три пули. Три черные дыры, из которых толчками уходила жизнь.

Теперь пришла боль.

Она не была резкой. Она была тупой, холодной и огромной. Она заполнила собой всё: окоп, небо, солнце.

Земля задрожала так сильно, что зубы лязгнули.

Танк.

Стальная махина нависла над окопом, закрывая собой свет. Рев мотора ударил по ушам, вытряхивая душу. Гусеницы проскрежетали совсем рядом, осыпая лицо землей. Запахло раскаленным металлом, соляркой и смертью.

Танк не стал давить его. Он просто переполз через ячейку и двинулся дальше, к лесу, оставляя за собой шлейф сизого дыма. Для этой машины умирающий мальчишка был мусором. Недостойным внимания препятствием.

Алексей остался один.

Тишина возвращалась. Медленно, как вода в прорубь.

Он смотрел в небо. Оно было высоким, синим, равнодушным. По нему плыли белые облачка, похожие на вату.

«Мама... — подумал он, чувствуя, как немеют ноги. — Прости, мам. Не вернусь я. И корову не подою...»

Слеза скатилась по грязной щеке, прочертив светлую дорожку, и упала в пыль.

Темнота подступала с краев зрения, сужая мир до узкого туннеля. Стало холодно. Господи, как же холодно в этом июне...

Сердце ударило раз. Споткнулось. Ударило второй. И затихло.

Глаза Алексея Морозова остекленели. Душа, легкая и испуганная, выскользнула из растерзанного тела и растворилась в пороховом дыму.

Темнота стала абсолютной.

И вдруг в этой темноте вспыхнула искра.

Это был не свет в конце туннеля. Это был разряд тока. Жесткий, злой, чужеродный.

Он ворвался в угасающий мозг, как раскаленный гвоздь. Сжег остатки затухающих нейронных связей и заставил их работать заново.

Воля.

Холодная, расчетливая, стальная воля, которая отказывалась умирать.

Тело, лежащее на дне окопа, судорожно дернулось.

Пальцы правой руки, уже начавшие синеть, скрючились и впились в землю.

Грудь, пробитая пулеметной очередью, судорожно втянула воздух. Хриплый, булькающий, мучительный вдох.

Легкие наполнились гарью, но мозг это проигнорировал. Он уже сканировал повреждения.

«Три попадания. Легкое пробито. Большая кровопотеря. Шок второй степени. Жить осталось четыре минуты, если не перекрыть артерию».

Глаза открылись.

В них больше не было ни страха, ни слез, ни тоски по дому. В них был лед.

Человек, который лежал в окопе, медленно повернул голову. Он не смотрел на небо. Он смотрел на гранату, валяющуюся в ногах.

«РГД-33. Запал взведен. Полезно».

Он попытался пошевелиться. Боль пронзила тело, пытаясь выключить сознание, но он загнал её в дальний угол разума, как назойливую муху. Боль — это информация. Не более.

Он приподнялся на локте, харкая кровью. Осмотрелся.

Поле боя. Сорок первый год. Немцы прорвали оборону. Наши бегут.

— Бардак... — прохрипел он чужим, сорванным голосом.

Это было не его тело. Слабое, необученное, дырявое. Но это было единственное тело, которое у него было.

И он не собирался отдавать его червям.

Не сейчас. Не в сорок первом.

Человек зажал рану на груди ладонью, чувствуя, как горячая жижа течет сквозь пальцы. Другой рукой он потянулся к гранате.

— Ничего, — прошептал он, и губы его искривились в злой, хищной усмешке. — Повоюем еще, рядовой. Вставай. Война только начинается.