Рядовой Том 1: Точка невозврата

Боль не обрушилась сразу. Сначала пришло осознание неправильности происходящего.

Влажный, сиплый свист. Хлюпанье. Каждый вдох сопровождался звуком, с которым сапог вытаскивают из густой весенней грязи. Только грязь эта была внутри.

Он открыл глаза. Левый глаз заплыл кровью и коркой пыли, правый видел лишь кусок серого неба и край земляного бруствера. Мозг, сбросив оцепенение смерти, мгновенно перешел в рабочий режим, запустив протокол оценки ущерба.

Паника, оставшаяся от прежнего хозяина тела, двадцатилетнего Лешки Морозова, билась где-то на задворках сознания, словно запертая в шкафу птица. Мне страшно. Я умираю. Мама...

«Заткнись, — беззвучно скомандовал он чужому разуму. Отрезал эти эмоции хирургически точно, как скальпелем. — Твое время вышло, пацан. Теперь за рулем я».

Он попытался сделать полноценный вдох, и мир взорвался белой вспышкой агонии. Грудь прострелила такая боль, от которой темнеет в глазах.

Анализ. Три пулевых отверстия на правой стороне груди. Входные. Выходных, судя по ощущениям в спине, нет. Пули от танкового пулемета MG-34. Калибр 7,92. Скорее всего, на излете или прошли вскользь сквозь бруствер, иначе разворотили бы грудную клетку в фарш, вырвав кусок спины. Одно из ранений сквозное для плевры. Воздух со свистом всасывается в грудную полость, сдавливая легкое.

Открытый пневмоторакс. Смерть от удушья и шока наступит через три-четыре минуты, если не перекрыть клапан.

«Дрянь дело. Работай, кусок мяса, — прохрипел он вслух, и изо рта на подбородок вывалился сгусток кровавой пены. — Работай!»

Правая рука, слабая, дрожащая, словно чужая, поползла к левому карману пропитанной кровью гимнастерки. Пальцы не слушались. Мышечный каркас этого деревенского парня был жилистым, но сейчас он был истощен маршами, недосыпом и колоссальной кровопотерей.

Пуговица не поддавалась. Он рванул ткань непослушными пальцами, отрывая ее с мясом. Нащупал плотный комок.

ИПП. Индивидуальный перевязочный пакет образца 1939 года.

Он вытащил его на свет. Серый суровый чехол, прошитый нитками. Времени распутывать узел не было. Он поднес пакет ко рту и впился в него зубами, разрывая плотную ткань. На губах остался вкус дорожной пыли и старой ткани. Внутри оказался сверток в прорезиненном пергаменте. То, что нужно. Идеальный окклюзионный материал.

«А теперь самое веселое», — подумал он, чувствуя, как сознание начинает уплывать в темную воронку.

Чтобы наложить герметичную повязку, нужно было выдавить воздух из плевральной полости. Для этого требовался максимально глубокий, долгий выдох. С пробитым легким это было сродни добровольной пытке.

Он разорвал пергамент, обнажив стерильные подушечки, но саму прорезиненную оболочку не выбросил. Скомкал в левой руке.

— Давай... — прохрипел он.

И выдохнул.

Он выдавливал из себя воздух со стоном, переходящим в сиплый, булькающий рык. Боль была такой силы, что он едва не потерял сознание. Ребра ходили ходуном, края раны терлись друг о друга. Когда легкие опустели до предела, а перед глазами заплясали черные мушки, он резким движением припечатал прорезиненный пергамент прямо поверх трех кровавых дыр на груди.

Сверху легли ватно-марлевые подушечки. Теперь бинт.

Одной рукой и зубами перетягивать грудь было адски неудобно. Бинт скользил в крови, падал в грязь окопа, но он тянул его с нечеловеческим упрямством, обматывая торс и затягивая узел так туго, что затрещали ребра.

Вдох.

Пергамент плотно присосался к ране, не пуская воздух снаружи. Легкое расправилось. Свист прекратился.

Он откинулся на спину, тяжело, со свистом втягивая воздух через нос. Жив. Пока жив. Но кровопотеря критическая. Во рту пересохло так, что язык казался куском наждачной бумаги, прилипшим к нёбу.

Нужно оружие. И вода.

Он перекатился на живот. Каждое движение отдавалось тупой пульсацией в груди, но боль уже была загнана в фоновый режим. Она стала просто индикатором повреждений.

Он пополз по дну раскуроченной траншеи. Земля была усеяна стреляными гильзами, осколками и кусками человеческих тел. В нос бил кислый запах взрывчатки, сгоревшей солярки и свежей крови — тошнотворный коктейль войны.

В метре от него лежал Сашка Рябов. Тот самый парень из пролога, друг Лешки. Глаза Сашки были открыты и смотрели в никуда, из ушей запеклась кровь от контузии.

«Прости, боец. Тебе это уже не понадобится», — без единой эмоции подумал он, отстегивая от пояса мертвого солдата алюминиевую флягу.

Он отвинтил крышку дрожащими руками. Вода была теплой, отдавала алюминием и почему-то тиной, но сейчас она казалась вкуснее самого дорогого коллекционного вина. Он сделал два крошечных глотка. Нельзя много. Вырвет, и тогда повязка слетит от спазмов.

Вода немного прояснила разум. Теперь оружие. Лешкина «трехлинейка» валялась в пыли, но с длинным веслом винтовки Мосина в тесном окопе, да еще с пробитой грудью, он был не боец. Нужен короткий ствол.

Он пополз дальше, оставляя за собой широкий кровавый след. Там, где прямое попадание разорвало сержанта Коваленко, в куче рыхлой земли что-то блеснуло. Кожаная кобура. Оторванная вместе с куском ремня.

Он дотянулся до нее, щелкнул застежкой. Тяжелая, вороненая сталь пистолета ТТ легла в ладонь, как влитая. Привычным, отточенным движением большого пальца он нажал на кнопку сброса магазина. Полный. Загнал обратно, передернул затвор, досылая патрон в патронник, и поставил на предохранительный взвод.

Восемь аргументов калибра 7,62. Уже что-то.

Внезапно земля перестала дрожать от далеких гусениц. Наступила та самая звенящая тишина, которая бывает только после боя.

А затем он услышал их.

Голоса. Спокойные, даже расслабленные. Хруст сухих стеблей под тяжелыми коваными сапогами. Звяканье амуниции.

— Gott, was für ein Staub... (Боже, ну и пылища...) — произнес кто-то совсем близко, метрах в двадцати.

— Schau dir diese Gräben an. Sie sind wie Ratten krepiert. (Посмотри на эти траншеи. Подохли как крысы.) — ответил второй.

Немецкая пехота. Идут следом за танками, зачищают окопы. Добивают раненых, собирают документы и трофеи. Трофейные команды.

Он понял, что лежать на открытом дне траншеи — верная смерть. Взгляд метнулся по сторонам. В двух метрах правее взрывом обрушило перекрытие небольшого блиндажа или ниши для боеприпасов. Несколько толстых бревен встали домиком, образовав темную щель, наполовину засыпанную землей.

Стиснув зубы до крошева, он рванулся туда. Заполз под бревна, загребая под себя ТТ. Левой рукой лихорадочно набросал на ноги и спину сухую землю, стараясь слиться с ландшафтом. Опустил лицо в пыль, предварительно размазав по щекам кровь из раны.

Мертвец. Просто еще один русский мертвец.

Шаги приближались. Он замедлил дыхание, делая короткие, поверхностные вдохи через рот, чтобы не сопеть носом. Сердце колотилось в ребра с такой силой, что казалось, немцы услышат этот стук.

Сверху посыпалась земля. Кто-то подошел к самому краю окопа.

Глухой удар — спрыгнул. Тяжелые сапоги с металлическими подковами захрустели по стреляным гильзам. Немец прошел мимо его укрытия, остановился возле тела Сашки Рябова. Раздался глухой звук удара — сапог пнул мертвого в бок, проверяя.

— Hier ist nichts, nur Leichen... (Здесь ничего нет, только трупы...) — крикнул немец наверх своим.

Потом сапоги развернулись. Немец сделал шаг назад и остановился прямо напротив щели под бревнами, где лежал он.

В тусклом свете он видел только запыленные голенища сапог и край мышино-серой шинельной скатки. Немец достал сигарету. Чиркнула зажигалка. В нос ударил сладковатый запах хорошего табака.

А затем немец посмотрел вниз.

Его взгляд зацепился за кровавый след, который Морозов не успел засыпать землей. След вел прямо под бревна.

Немец присел на корточки. В прорезь укрытия на Алексея уставилось молодое, чумазое лицо с выбеленными пылью бровями и холодными водянистыми глазами. Немец заметил, как слабо, но ритмично вздымается грудь «мертвеца».

На губах фрица появилась кривая, брезгливая усмешка. Он не стал ничего кричать. Не стал звать на помощь. Это была просто рутина. Грязная работа по очистке территории от мусора.

Немец небрежно скинул с плеча карабин Mauser 98k. Лязгнул затвор, досылая патрон. Черный глазок ствола медленно опустился, целясь прямо в переносицу Алексея.

Мозг скомандовал руке с пистолетом: «Вскинуть. Огонь!» Но истощенное, истекающее кровью тело среагировало с фатальной задержкой. Пальцы сжали рукоять ТТ, мышцы напряглись, но ствол карабина уже смотрел ему прямо в душу, а палец немца побелел на спусковом крючке.

«Не успел...» — холодно констатировал он.

ЩЕЛК.

Сухой, хлесткий звук выстрела разорвал тишину.

Но пуля не ударила в лицо Алексея.

Голова немца дернулась вбок с неестественной резкостью. Каска, издав короткий металлический звон, слетела с головы и покатилась по дну окопа. В воздухе расцвело красное облачко. Глаза фрица закатились, и он тяжелым мешком осел на дно траншеи, придавив собой край Лешкиной шинели. Темная, густая кровь из пробитого виска быстро пропитывала сухую белорусскую землю.

Где-то там, за линией окопов, в редком кустарнике, еле слышно щелкнул затвор винтовки Мосина, выбрасывая стреляную гильзу.

Кто-то еще выжил в этой мясорубке. Кто-то, кто умел стрелять без промаха.

«Значит, сегодня я не умру», — мысленно произнес он.

Пальцы наконец разжались, выпустив рукоять пистолета. Защитные механизмы организма, больше не сдерживаемые железной волей, взяли свое. Мир сузился до размеров замочной скважины, мигнул и окончательно погрузился во тьму.

От автора

Я хочу показать войну не как хронику побед и поражений, а как судьбы людей. У каждой стороны есть голос. И у каждого голоса — своя правда.