Рыба

Тускло-желтые волны Панталассы устало облизывали илистый берег, усеянный выброшенными на сушу после ночного шторма тварями. Мертвые аммониты, белемниты, все еще слабо шевелящие полупрозрачными щупальцами, мелкие ракушки двустворчатых брахиопод, хрустящие при каждом шаге, рыбешки с помутневшими глазами – костистые коричневатые антиархи, сверкающие серебристыми боками палеониски. Всë это вперемешку с жирными студенистыми водорослями и полузасохшей липкой тиной.

Патрокл ковылял по широкой линии отлива, огибая лужи и черные колонны базальта, изъеденные ржавым лишайником. Ил засасывал: временами приходилась останавливаться и, удерживая равновесие на единственной ноге, стряхивать налипшую грязь с костылей. Патрокл собирал в корзину, висевшую у него за спиной, все, что могло сгодиться в пищу.

Солнце просвечивало сквозь клочья облаков, неторопливо подползая к зениту. Лучи плясали в клубах испарений, валивших от нагретой земли, воздух, тяжёлый и напитанный, мерцал, вспыхивал разными цветами – это свет рассыпался на множество тусклых маленьких радуг, живущих доли секунды.

К этому времени Патрокл уже устал. Его колено дрожало, нога стала ватной. Вдобавок ко всему, одежда промокла насквозь от тумана и пота, а выгоревшие добела волосы покрылись сверкающими бисеринками воды, которые юноша уже и не смахивал.

Подбирать раз за разом что-то с земли было не просто: Патроклу приходилось вытаскивать из подмышек костыли, скользить вниз хватаясь за них, а затем, что хуже всего, еще и вставать. Приседая, Патрокл собирал вокруг себя все полезное, до чего мог дотянуться, что-то подтаскивал костылем, и только потом, когда брать уже было нечего, вставал. Тяжело, но что делать? Рыбачить, как все мужчины общины, Патрокл не мог, а вносить свой вклад в добычу еды было нужно.

Когда-то он мечтал о том, что станет рыбаком, первым среди всех... Будет бороздить гладь Панталассы на лодке из ствола гигантского прототаксита, узкой и юркой, и бороться с подводными тварями за жизнь, за добычу и возможность вернуться домой непременно с самым богатым уловом.

Патрокл опустился на валун, устремив свой потухший взор вдаль, туда, где еле виднелись на океанском горизонте точки суденышек, ещё до рассвета вышедших промышлять в большие и невообразимо богатые воды. Тоскливо наблюдая за их маневрами, он ритмично постукивал кулаком по культе, которой на середине бедра заканчивалась его правая нога.

– Это теперь не для меня… – выдохнул Патрокл.

Обычно свинцовый Панталасса был сегодня охристо-мутным из-за бушевавшего всю ночь шторма, гладким, маслянистым и очень спокойным. Раньше Патрокл любил океан больше всего на свете, грезил отдать ему жизнь. Но теперь, когда он смотрел на бескрайнюю воду, в животе холодело, а пальцы начинали дрожать.

В тот день, в тот самый день океан вёл себя ровно так же – обманчиво дружелюбно. Мягко рокотал у ног, едва смея касаться их тёплой волной, завораживающе искрился солнечными зайчиками, дышал глубоко и мирно, пока…

Пока не слизнул Патрокла с прибрежных скал внезапной высокой волной.

Он сначала ничего не понял. Растерянность. Смятение. Страх.

Боль.

Взрыв абсолютной боли!

Жёлтое вокруг стало красным. Страх обратился животным ужасом.

Паника. Слепая борьба… Беспомощность.

Патрокл вздрогнул и замотал головой, пытаясь вынырнуть из водоворота воспоминаний, пока тот не затянул его целиком. Нет, он не хочет об этом думать!

Встав и вновь опершись на костыли, Патрокл захромал по берегу, держась подальше от кромки прибоя. Хватит сборов. Он хочет уйти. Прочь от океана – туда, где не кусает за обветренные губы солёный ветер, где не слышно шелеста волн о песок. В бескрайнюю еле живую пустошь суши, в мир голого красного камня от горизонта до горизонта, что никогда не уйдет из-под ног.

Берег сузился. Справа поднялась чёрная стена шестиугольных базальтовых столбов, изъеденная трещинами, в которых протяжно завывал ветер. Хор, то тусклый, то плавно набирающий громкость и так же опадающий, будто тяжелые меланхоличные вздохи. Здесь всегда почему-то дул ветер, ни разу Патрокл не помнил, чтобы пляж близ этих скал пребывал в тишине, даже когда все остальное побережье замирало в штиле.

Это место нельзя было миновать на обратном пути. Патрокл всегда проходил его как можно скорее, отвернувшись от Панталассы, потому что... Да потому что именно здесь, с этого каменистого плато его смыло в океан. И здесь он лишился ноги, своей мечты и будущего, в котором хотелось бы быть.

Патрокл в спешке переставлял костыли, спотыкаясь о мёртвых гадов, сплошь покрывших берег, задыхаясь от смрада разложения, начавшего проступать сквозь йод и соль. Взгляд его был направлен в землю, на побелевшее от разгоревшегося зноя небо, на воющие скалы – куда угодно, только не на Панталассу. Конец плато маячил впереди зеленоватой щетиной псилофитов и жёстких хвощей, меж которых вилась тропка к поселению. Ещё чуть-чуть, ещё немного…

Ветер стих. Резко, будто по команде. Смолк гул базальта. Тишина продлилась всего ничего, несколько мгновений, но этого хватило, чтобы Патрокл услышал хриплый вздох – протяжный, булькающий.

Патрокл метнул взгляд к воде и остолбенел: на берегу лежал монстр. Огромная, невероятно огромная рыба чернела массивной глыбой. Заостренная лопасть хвоста шлепнула по камням, и Патрокл с хриплым криком рванул вперед, потерял костыли, упал на локти, пополз, не чувствуя боли и не замечая крови, мгновенно пропитавшей рукава его рубахи.

Остановился он лишь в зарослях псилофитов, где рухнул на бок, свернулся калачиком и тихо заскулил. Его трясло, его выворачивало от ужаса. Невыносимым огнём вспыхнула культя, и Патрокл с воем схватился за неё, пытаясь унять боль. “Монстр! Это тот самый монстр!”

Патрокл лежал не на твёрдой земле. Он бился в рыжей воде, рвался на поверхность, тщетно сопротивляясь тому, что сейчас неминуемо произойдет.

Тень проступает сквозь муть, массивная, чудовищная. Круг. Ещё круг – оно совсем близко.

И тут распахивается пасть.

Стремительный поток, вызванный этим молниеносным движением, подхватывает Патрокла и швыряет прямо в нее. Он, мальчишка, барахтается, цепляется, бьет по бронированной башке – все тщетно. Его нога угодила в рыбий зев. С грохотом челюсть дунклеостея схлапывается. Сознание взрывается от боли, от хруста костей. Мир тонет в красном. Рыба бодает Патрокла. Его швыряет на острые подводные камни. Больно, больно!.. Он задыхается, серая пена клочьями срывается с его губ. Сознание тонет в темноте. Патрокл умирает.

Чернота сгущается. Беспросветная, ледяная, горькая от соли.

Но это не вода на губах, это… слезы? Патрокл размазал их по лицу перепачканными в иле пальцами, звонко похлопал себя по щекам, пытаясь разогнать тьму перед глазами и зацепиться за реальность. Он не умер, нет, он здесь и сейчас, здесь и сейчас!

Но тот монстр?..

Откуда?.. Мозг отказывался думать. Монстр на берегу, ночной шторм…

Выбросило? Его выбросило во время шторма, да?..

Точно, выбросило.

Патрокл заставил себя дышать. Со всхлипами, судорожно и жалко, но дышать. Затем сел, прислушиваясь к телу. Онемевшие аж по локоть руки страшно дрожали, под грудью болело. Культя уже не горела – противно ныла. Не страшно.

Перед глазами расцветали зелёные тошнотворные круги, голова кружилась. Но и это было терпимо.

– Спокойно, спокойно… – зашептал Патрокл, впиваясь ногтями во влажную землю. Вот она, он на ней, а не в воде. – Ты не тонешь…

Приподнявшись, Патрокл выглянул из зарослей. Монстр лежал все там же на берегу, вяло подергивая хвостом.

Желудок сдавило, тошнота подступила к горлу. Какая же огромная тварь! Патрокл снова опустился на землю, посидел так в нерешительности, а после пополз прочь, приминая хвощи. Домой, домой, к людям! Он подтягивал тело на руках, помогая себе коленом, и вскоре уже оказался у тропы, убегающей с побережья.

И тут Патроклу стало стыдно. Как он жалок в самом деле! Грязный, убогий, он собрался вот так вернуться в общину на брюхе? Без костылей, без корзины, которую он даже не заметил, как потерял. И почему? Потому что испугался выброшенной на берег рыбины? Дунклеостея не впервые выносит во время ночных штормов, сам Патрокл не видел, но ему рассказывали рыбаки. И даже приносили огромные куски жёсткой рыбьей плоти, которые пахли аммиаком и ещё долго сочились тёмной кровью.

Что скажет отец? Может ничего вслух, но что подумает?

Отец был большим человеком, смелым воином. Он день за днем поднимал жителей общины на борьбу с молодыми лесами, стремительно захватывающим континент. Неистребимая зелёная зараза появилась из ниоткуда: каламофитоны с гигантскими луковицами в земле и нелепо торчащими кисточками листьев на верхушках, высоченные и жадные до территорий археоптерисы, заражающие все вокруг своими спорами, от которых невыносимо зудело в носу, анефроветоны, кладоксилопсиды. Уродливое, рябящее в глазах безумие, которое от рассвета и до заката уничтожалось человеческими топорами, выкорчевывалось, выжигалось, но продолжало хищно и неотвратимо ползти по суше, уничтожая всё на своём пути. Там, где появлялись ненавистные леса, скалы трескались, крошились, покрывались растительной гнилью, вода мутнела и заростала зелёной пеной, а все живое в ней погибало. Душераздирающее зрелище…

Чем отец, настоящий герой, сражающийся за будущее всего мира, заслужил такой страшный позор? Его сын, и без того потерявший достоинство калека, приползет домой на глазах у всех словно червь!

Патрокл остановился, пригвожденный к земле этой мыслью, щеки и уши его запылали. Так быть не должно. Ему нужно найти в себе мужество вернуться на каменистое плато, забрать вещи, привести себя в порядок. Но там же монстр?..

Патрокл застонал, ударяясь лбом об утоптанную землю тропы. А после неуклюже развернулся и пополз обратно. Стараясь не смотреть вперёд, а только вниз, он скоро выбрался из зарослей и наткнулся на свою корзину, которую снова надел на спину.

Разбитые локти горели огнём, оставляя на камнях розовые следы крови, но вот Патрокл нашел один костыль, за ним и второй, а после тяжело поднялся.

– Хорошо, хорошо… – забормотал он себе под нос. – Вот и все, вот и можно уходить.

Но… краем глаза он выхватил очередной взмах рыбьего хвоста. Голова сама повернулась в сторону монстра, и Патрокл, затая дыхание, уставился на него. Через почти что сверхъестественный страх проступило любопытство. В животе защекотало от чувства опасности, близости к чудовищу, и Патрокл, ведомый внезапно вспыхнувшим порывом, шагнул к нему.

Вблизи дунклеостей был еще громаднее и уродливее, но Патрокл увидел не хищный призрак, являющий себя сквозь муть, атакующий внезапно и безжалостно, нет. Он увидел беспомощную в чужой стихии задыхающуюся тварь.

Рыба рывками распахивала огромную пасть, усеянную не зубами – желтоватыми костяными пластинами, острыми как бритва, делая короткие хриплые вдохи. Внушительная броня, покрывающая ее голову и часть туши, высохла и из черной стала пепельно-серой, пошла сетью мелких трещин. Бурая шкура остального тела, такого смертоносного в воде, но бесполезного на суще, припорошилась соляной пылью и сморщилась, светлый живот раздулся, а жабры, видимые сквозь щели головного панциря, раскраснелись, сочась густой слизью. Жёлтый глаз бешено вращался, но вдруг остановился четко на Патрокле, впился в него, отчего тот вздрогнул и отшатнулся, вновь чуть не потеряв равновесие. Рыба беспомощно щелкнула челюстями и дернула мясистым грудным плавником, а после её глаз обратился к небу.

Вот как… Вот как!

И тут Патрокл разразился смехом. Он хохотал, не в силах остановится, дико, лающе, краснея и задыхаясь, сам не понимая, почему, что это из него лезет.

– Ах ты рыбина! Какая ж ты убогая, взгляни на себя! Тупая рыбина! Ты сдохнешь на этом берегу! Тебе страшно? Страшно умирать, да? Я хочу, чтобы ты боялся! – визжал Патрокл, как сумасшедший, ликуя и наслаждаясь бессилием чудовища. – Мне вот было очень-очень страшно! Но я выжил, видишь? А ты не выживешь! И так тебе и надо, тварь! Кто из нас теперь сильнее?

Истерика сменилась яростью. Патрокл скрипнул зубами, сжав кулаки. И это её он боялся? Этот воняющий тиной кусок падали?

Патрокл уронил один костыль, а вторым размахнулся и врезал дунклеостею по широкому лбу, оставляя на броне царапины. Рыба дернулась всем телом, но что она могла сделать? И тогда Патрокл повторил удар, еще, удар за ударом, пока не завалился на землю, неловко приземлившись на левое бедро, но даже после этого не успокоился. Он ткнул острым концом костыля в брюхо дунклеостея, туда, где пролегала свежая ссадина. Толстая рыбья шкура разошлась, и на камни потянулся почти что черный ручеек. Патрокл вскрикнул, его парализовало при виде этой крови. Рыба же била хвостом и таращилась на него жёлтым глазом, широко распахивая пасть.

Она действительно была беспомощна. Совершенно жалкая и… напуганная? Патрокл не мог в это поверить, но он разглядел самый настоящий ужас во взгляде дунклеостея. А еще твари было больно и плохо, она медленно, но верно задыхалась, мучимая солнцем и собственным немалым весом. Патрокл, скрипнув зубами, снова порывисто замахнулся костылей, но ударить не смог. Только зарычал, обескураженный собственной мягкотелостью, и отполз чуть дальше, уставившись на Панталассу. Он сидел в ступоре, пытаясь переварить эмоции, которые кипели в нём. Гнев. Страх. Обида. Жалость.

Солнце давно преодолело зенит и уже катилось к водному горизонту, когда, наконец, Патрокл, всхлипнув, просипел:

– Я мог бы быть хорошим рыбаком! Очень хорошим! Если бы не ты! Это ты виновата в том, что я такой!

Он взглянул на рыбу, под которой медленно растекалась лужица крови, и сердце заполнил стыд. Зачем он это сделал? Щеки обожгло слезами. Удары хвоста стали совсем редкими, дунклеостей быстро слабел. Кожа его сморщилась ещё сильнее, глаз подернулся плёнкой и больше не двигался, будто чудище приняло свою участь и замерло, уставившись в небо в ожидании смерти.

Пористый базальт береговых скал уже не выл, а лишь печально вздыхал. Из-за жары запах гнили стал почти невыносим, и Патрокла мутило от него. Он пытался задавить в себе жалость. Глаза сами нашли большой булыжник, которым, если бы его удалось поднять, можно было бы попытаться пробить головную рыбью броню. “Она тебя пожалела, а? Она сильно переживала, когда калечила тебя, когда пыталась убить?”. Но какой-то иной голос зашептал в голове: “Это животное. Какой злой умысел ты ищешь? Оно действует согласно своей природе. Другое дело ты. Ты – человек”.

– И что теперь, – спросил вникуда Патрокл, вытирая мокрый от слез нос, – я зря ее ненавижу?

Это было как испытывать ярость к солнцу, когда обгорел. Или ненавидеть камень за то, что он оказался твёрдым, когда ты упал. Патрокл привычным жестом – кулаком, застучал по культе.

“Твои поступки – твоя ответственность. А что рыба? Она делала лишь то, что велят ей инстинкты – охотилась, чтобы утолить голод. В этом не было зла или желания сделать тебе больно”.

Патрокл закрутил головой, борясь с самим собой, а после зарыдал в голос, задрав лицо к небу. Он плакал и плакал, выпуская из себя все то, что гноилось в нём все эти годы. Свой страх, свою ненависть, свою беспомощность и обиду.

Волна коснулась его ноги, мягко, будто пытаясь успокоить. Она извинялась. Опустошенный Патрокл погрузил дрожащие пальцы в воды прилива, плещущие на плато.

– Что мне делать? – он снова взглянул на рыбу. Но теперь ему стало горько видеть, как бессмысленно мучается это животное. А еще горше было от того, что он лично приложил руку к этим страданиям. Избил, ранил. Как уродливо…

Патрокл с трудом встал, прохромал к дунклеостею и, протянув дрожащую руку, кончиками пальцев дотронулся до шершавой брони его головы, там, где костыль оставил борозду. Броня оказалась почти горячей. Рыба не пошевелилась, только жабры всколыхнулись, исходя серой пеной.

– Панталасса бы облегчил твои страдания, – шепнул Патрокл, сглатывать ком в горле. – Прости меня. Я попробую, но ничего не обещаю.

Обойдя рыбу, Патрокл навалился на её спину и толкнул. Нога и костыли проскользила по желейным водорослям, Патрокл тяжело рухнул, но быстро поднялся, хватаясь за жёсткий спинной плавник, и повторил попытку. Дунклеостей сдвинулся с места. Совсем чуть-чуть, но все же!

Патроклу пришла в голову дельная мысль, и прежде чем снова толкать рыбу, он хорошенько смочил камни на пути до кромки прибоя, зачерпывая воду из океана горстями. И дело пошло быстрее. Тяжелая туша, словно нехотя, заскользила по мокрым камням, оставляя за собой кровавый след, а Патрокл толкал ее, падал, вставал и продолжал упорно толкать.

Через целую вечность, когда сил уже совсем не осталось ни у Патрокла, ни у дунклеостея, который, как будто желая помочь, вяло хлопал хвостом, первая соленая волна наконец-то омыла раненое рыбье брюхо. Дунклеостей дернулся, обожженный ледяным огнем родной стихии.

Когда накатила вторая волна, Патрокл понял – сейчас или никогда. Он с силой, на которую уже не рассчитывал, навалился на рыбью спину, сделал рывок, ещё один и!.. Дунклеостей тяжело рухнул в океан с небольшой каменистой возвышенности, поднимая фонтан брызг. Громоздкая туша сначала ушла под воду, а после всплыла светлым брюхом вверх.

– Нет! – отчаянно выкрикнул раскрасневшийся и запыхавшийся Патрокл, оседая на камни. – Ну пожалуйста, плыви! Ты не можешь сейчас сдаться! Плыви!

Дунклеостей плавно покачивался на волнах, недвижимый и обессиленный. Патрокл же смотрел на него с быстро угасающей в глазах надеждой.

По белому рыбьему брюху расходилось бледно-красное пятно – кровь и вода. Мутные ручейки покатились по бокам, окрашивая желтизну прибоя розовым.

– Ну как же так… – прошептал Патрокл. Плечи его повержено опустились, голова поникла.

И в этот самый миг рыба дернулась. Лопасть хвоста ударила по водной глади, рыба, изогнувшись, перевернулась спиной вверх и с удивительной для такого гиганта скоростью, ушла на глубину, оставив за собой лишь небольшую воронку.

Патрокл вздрогнул вместе с первым движением рыбы, а потом ещё долго смотрел на маслянистую воду вслед дунклеостею. Кулак его постукивал по культе, а в душе творилось что-то невероятное. Патрокл чувствовал, будто избавился от неподъемного груза, что нёс на плечах почти всю сознательную жизнь. Внутри стало пусто и просторно, а ещё очень тихо. Но одновременно с тем его мысли наполнились новыми тревогами: “Если этот дунклеостей когда-нибудь покалечит какого-нибудь бедолагу… в этом буду виноват я, да?”.

Когда Патрокл, наконец, встал, то с удивлением понял одну вещь: воющие скалы смолкли. Только шелест прибоя да стрекот крыльев летающих низко над водой прото-стрекоз слышались вокруг. Патрокл, подобрав корзину, медленно поплелся прочь с берега, к тропе, убегающей к общине. Теперь можно было возвращаться домой.

Вдалеке яростно колотили топоры, уничтожая молодой лесок, посмевший расти вдоль кромки пресного озера. А действительно ли эти леса такое уж зло? Патрокл остановился среди хвощей, задумчиво оглянулся на Панталассу. По сути, они тоже проявление природы, которое стремится к одному – выжить. Что же в них злого, чтобы их так ненавидеть? Кто знает, может со временем они станут благом, а не проклятием. Патрокл вспомнил, как шелестят на ветру ажурные зонтики крон, как красиво пробивается сквозь них изумрудный свет, ложась пятнами на землю. Да, леса были даже по-своему красивыми.

Патрокл решил, что стоит поделиться этой мыслью с отцом. Вдруг он тоже увидит?