Рыбак Дьявола

Мексика. Синалоа. Ранчо «Лас Пальмас». Август 2002 года. 6:47 утра.

Элиас Варгас умирал второй раз в жизни.

Первый раз было в семнадцать — нож в живот в подворотне Кульякана, мальчишка из чужой банды с трясущимися руками, случайный удар. Тогда Элиас выжил, потому что был никем и умирать было рано.

Сейчас ему сорок один. Он — дон Элиас. И умирать всё равно рано.

Кофе стоял на перилах веранды, ещё горячий. Утро пахло жасмином и пылью, где-то в загоне ржала лошадь. Элиас сидел в плетёном кресле и смотрел, как солнце поднимается над горой Тасте — медленно, лениво, словно тоже не выспалось. Хорошее утро. Тихое.

Он знал, что они едут. Знал с ночи.

Рауль сказал в три часа — тихо, в темноте коридора, глаза в пол: «Дон Элиас, люди Эрреры...» И замолчал. Договаривать не нужно было. Элиас кивнул и отпустил его. Потом долго сидел на кровати, смотрел на фигурку Санта Муэрте на тумбочке — потрёпанная, гипсовая, коса в руке, пустые глаза.

— Ну что, — сказал он ей. — Пришла?

Она не ответила. Она никогда не отвечала. Но всегда была рядом.

Он мог уехать. Мог позвонить людям — их было достаточно, верных, вооружённых. Мог устроить войну прямо здесь, на этом ранчо, среди жасмина и лошадей. Не позвонил. Может, устал. Может, просто хотел допить кофе.

Двадцать три года в деле. Отец умер в воде — перевернулась лодка в заливе Калифорния, Элиасу было девять, он сидел на берегу и смотрел. Смотрел и не прыгал, потому что не умел плавать. Потому что отец никогда не учил — говорил: «Кто умеет плавать, того море заберёт подальше от берега». Старая рыбацкая глупость. Убийственная глупость.

С тех дней Элиас не подходил к воде.

Стал лидером картеля в штате с выходом к Тихому океану — и ни разу за двадцать лет не искупался. Если смотреть со стороны, это смешно. Он смотрел со стороны редко.

В Португалии он собирался купить дом. Маленький, белый, с красной черепицей. Далеко от воды. Там делают хорошее вино, и никто не знает, кто такой дон Элиас Варгас. Три месяца оставалось. Может, четыре. Он уже почти договорился с людьми Эрреры — думал, договорился.

Видимо, нет.

Первая пуля вошла в плечо.

Он не упал сразу — откинулся на спинку кресла, кофе полетел с перил, белая рубашка начала темнеть. Звук выстрела он услышал потом, с опозданием — далеко, с холма, снайпер. Профессионально. Почти уважительно.

«Ценят», — подумал он.

Вторая пуля была в грудь.

Элиас сполз с кресла на деревянные доски веранды. Смотрел в небо — синее, огромное, без единого облака. Жасмин всё ещё пах. Лошадь всё ещё ржала. Мир продолжался без его участия, спокойно и равнодушно.

Фигурки Санта Муэрте рядом не было. Осталась на тумбочке. Он так и не взял её.

Последнее что он почувствовал — страх. Не смерти. Воды. Откуда-то снизу, из-под досок, из-под земли, из-под всего тянуло холодом и глубиной, будто ранчо стояло не на горе в Синалоа, а прямо над океанским дном.

— Нет, — сказал он. Или только подумал, что сказал.

Темнота.

* * *

Астрахань. Волга. Рукав Бахтемир. Август 2002 года. 6:47 утра.

Тимофей Малов любил этот час.

Не рассвет — рассвет уже прошёл час назад, розовый и красивый, не для него. Он любил именно вот это: когда солнце поднялось, но туман ещё не ушёл, когда река лежит как серое стекло и всё звучит иначе. Глуше. Честнее.

Мотор он заглушил полчаса назад. Шёл на вёслах — тихо, без плеска, умело. Тридцать четыре года, с десяти лет на воде, тело само знало что делать.

Утро было хорошим. Таким хорошим, что он забыл про всё — про долг артели, про Кузьму, который придёт в пятницу, про тетрадь под половицей, про то, что видел месяц назад на протоке и что теперь знал — и не знал, что с этим делать.

Просто вёсла. Просто туман. Просто река.

Надя вчера спросила: «Тим, может хватит? Уедем к сестре в Саратов, там работа есть нормальная». Он ответил, что подумает. Не подумал — знал, что не уедет. Волга держала его крепче любых обстоятельств. Это было иррационально, он понимал. Понимал и оставался.

Сапоги стояли дома у порога. Ушёл без них — второпях, в резиновых тапках. Надя будет ругаться.

Надо было предупредить, где сапоги.

Гарпун пришёл из тумана справа.

Тимофей не понял сразу — просто что-то ударило, сильно, он потерял весло, схватился за борт. Боли почти не было — потом будет, сейчас просто удар и странная тяжесть. Он посмотрел вниз.

«Вот как», — подумал он.

Профессионально. Кто-то умел хорошо.

Лодка качалась. Туман не расходился. Где-то далеко тарахтел мотор — быстро удалялся. «Вихрь», сорок лошадей, Тимофей узнал звук даже сейчас. Браконьерская байда, переделанная — уйдёт и не догонишь.

Он лёг на дно лодки. Небо было такое же как всегда — серое пока, августовское. Через час станет синим. Он любил это небо.

Надя не знает, где сапоги. Стоят у порога слева, за ящиком с инструментом. Она не догадается.

«Надь, — подумал он. — Сапоги у порога. Слева».

Река качала лодку. Тихо. Как всегда качала — всю жизнь.

Темнота.

* * *

Двое в темноте.

Один боялся воды всю жизнь. Другой прожил на воде всю жизнь.

Темнота не спрашивала, кто из них кто.

Удар.