Рыцарь и Смерть

По мнению окружающих, он был счастливчиком, которому природа отсыпала всего полной горстью: силы, ума, красоты, богатства и знатности. Судите сами! Старший сын весьма небедной дворянской семьи, который унаследовал содержащееся в идеальном порядке поместье, три деревни, несколько квадратных лан леса и живописный замок на горе и возглавил ветвь старинного аристократического рода, герб которого не был запятнан ни ересью, ни преступлениями. Стройный плечистый красавец шести футов ростом, блестяще образованный, великолепно владеющий всеми видами оружия и сведущий во многих науках. Обладатель буйных русых кудрей, бархатного баритона, идеального музыкального слуха и сильных прекрасных рук, которые так чудесно могли извлекать дивные звуки как из музыкальных инструментов, так и из сердец прекрасных дам. Наконец, – весьма благонравный молодой человек, настоящий рыцарь из легенды: добрый, скромный, смелый, честный, щедрый, твердо следующий законам чести и правилам религии.

Всем казалось, что он рожден с золотой ложечкой во рту, что ему заранее уготовано блестящее будущее, и путь его будет усыпан одними лишь розами, но случилось так, как случилось. В самую золотую пору своей юности граф Христиан фон Рудольштадт перешел дорогу той, кому боялись заступать путь даже самые отважные герои, и вступил в спор с той, на кого другие боялись поднять глаза. С самой Смертью.

***

Армия отступала по дорогам среди полей – сначала твердым и проходимым, а потом из-за оттепели превратившимся в непонятное снежно-глиняное месиво, в котором вязли колеса телег и пушек. Не сказать, чтоб их серьезно преследовали, но конные отряды французов налетали, как саранча, в каждый из налетов успевая проредить ряды союзной армии или отбить часть обоза.

Потому задачей их, конного арьергарда, было отбивать подобные атаки, а чаще – работать на опережение: двигаться далеко позади основной массы отступающих, следить, устраивать засады и вступать в бои с вражеской кавалерией.

Поначалу их в роте была почти сотня – молодых, наглых и дерзких, потом осталось чуть меньше восьмидесяти. Тем не менее, им везло: чего стоили две успешные засады, одна в лесу меж двумя холмами, вторая возле моста, по которому только что ушли на ту сторону их обозы. Попавшиеся на этакую замануху французы оба раза были частью перебиты, а частью рассеяны, а потому они какое-то время верили в свою удачу, – ровно до тех пор, пока их ротмистру не пришла мысль организовать засаду в деревне.

***

– Когда вернешься ты домой –

Я буду спать в земле сырой…

Супруга смотрела мимо него, тонкие пальцы перебирали струны гитары.

– Ну не начинай, Кларет! – вздохнул Христиан. – Я вернусь живой, ты дождешься… тоже живая.

Она молча продолжала наигрывать, вовсе не глядя на него, в уголках ее красивых глаз подозрительно скапливалась влага.

«Черт побери, девочку можно понять! – думал Христиан. – Я ухожу на войну, а ведь после свадьбы прошло всего-то чуть больше месяца».

Этот месяц, не зря названный медовым, пришелся у них на конец осени – начало зимы и прошел в таком диком любовном угаре, что казалось: еще немного, и вместо морозных узоров на стеклах распустятся майские розы, а весна наступит сразу после Рождества. Оба они были совсем молоды – девятнадцать и семнадцать, красивы, богаты и знатны, а любовь накрыла их сумасшедшей лавиной, вовсе не заботясь о том, что брак был по сговору родителей.

– Ты – Кларет, не Клара, – сказал ей Христиан сразу после помолвки. – Целый кубок доброго английского кларета. А потому не удивляйся, что у тебя будет муж-пьяница, – только пьян я буду тобой.

Прозвище оказалось настолько подходящим, что прилипло к ней моментально. Рыжеволосая и острая на язык, она предпочитала одеваться в теплых тонах и пудрила волосы какой-то немыслимо модной розоватой пудрой, отчего ее прическа начинала отливать невероятным оттенком рассветного неба – или того самого красно-розового легкого вина. По аналогии с Кларой-Кларет, ее сестре Элеоноре быстро присвоили прозвание Эль, и теперь Христиан вместе со своим таким же молодым свояком, заполучившим в жены Элеонору, могли на семейном сборище удалиться в сторонку, прихватив бутылку вина, и, попивая и перемигиваясь, на полном законном основании обсуждать, какими же, в сущности, пьянящими штучками являются их юные женушки.

Казалось бы, живи да радуйся, да только война слегка подкорректировала их планы.

Наверно, Христиан мог бы как-то избежать этого призыва. Ну, или хотя бы не таскать с собой Фридриха, которому еле стукнуло пятнадцать. Впрочем, младший братец, тихий и диковатый парень, привык смотреть старшему в рот и, не особо думая, повторять за ним все действия: думать этот молчун умел только в лесу.

Война началась где-то там, в Голландии, далеко. Хотя, с другой стороны, – это сегодня она далеко, а завтра – глядишь, и у тебя на пороге. Это ж французы, а от них можно ждать любой подлости. Кроме того, внеочередной набор солдат объявили в их землях честь по чести, – из его трех сел набрали отряд в пятнадцать человек. Отец, пока не умер, говорил ему: кто добрый хозяин своей земле, тот прежде всего бережет орудия, лошадей и людей. Вот он и решил беречь людей: не отдавать их как пушечное мясо для пехоты, а на полученные в наследство денежки вооружить и посадить на лошадей, явившись в армию во главе своего небольшого кавалерийского отряда. Да к тому же среди набранных рекрутов были Иржик и Блажек, дружки детства, вместе с которыми он еще мальчишкой ловил рыбу и ставил силки на куропаток.

Словом, на одной чаше весов была только Кларет, а на другой множество разных вещей: потенциальная опасность для страны, желание надрать задницы французам, а также красивый, достойный рыцаря жест в сторону своих призванных в армию друзей и подданных. Понятно, что он, как подобает мужчине, выбрал вторую.

***

Деревня стояла прямо в узле, связывающем три дороги: не шибко большая, но богатая, мастеровая и торговая, с двумя трактирами, тремя шинками и почтовой станцией чуть поодаль. Вот в ней и решили закрепиться и подождать французов, – все равно мимо не проедут.

В этот день они впервые за много дней оказались в тепле и под крышей. На окраинах выставили часовых, отправили с десяток солдат патрулировать округу, но остальные грелись в теплых хатах: вроде и наготове, но можно ненадолго отставить ружье к стене и вытянуть ноги.

Они, трое молодых офицеров, заняли избушку почти у дороги: сидели у стола, хозяева косились на них, но слова поперек сказать не могли. За остатки грошей разжились у хозяйки домашним пивом, краюхой хлеба, салом и луковицей, – чем не жизнь?

Франц, весельчак и бонвиван, вытащил из своего мешка итальянскую мандолину, слегка настроил и вскоре крестьянскую хату наполнили переборы струн. Сыграв несколько бодрых мелодий, Франц затянул ту песенку, которую часто вполголоса напевал, сидя в седле, – там ее, видимо, и сочиняя. Она и звучала словно специально задуманная под ритм марша, – да только сил в пути она вряд ли кому прибавила бы:

– Для дичи острый вертел,

Для рыбы плен в сетях,

Вся жизнь – побег от смерти,

Гаданье на костях:

Где выгадал, где предан,

Где меньшее из зол,

А смерть идет по следу,

Куда бы ты ни шел.

Когда ж замрешь недвижно

За каменной стеной, –

Ее дыханье слышно

Все ближе за спиной,

И путь твой – как в тумане,

И грезишь наяву:

Коса минует камень,

Коса найдет траву.

– А повеселее у тебя ничего нет, а? – проворчал Христиан. – Она и так постоянно за нами идет, зачем еще вспоминать?

– А веселее дальше будет, – не прекращая играть, пообещал Франц. – Ты дослушал бы, а потом уже лез.

Он снова ударил по струнам и продолжил:

– А дальше – Бог рассудит,

И нечего скрывать,

Пусть двух смертей не будет, –

Одной не миновать,

На солнце сгусток мрака, –

Ты знаешь: это знак,

И ты – вперед, в атаку,

В руках сжимая флаг,

Она – неотвратима,

Она – со всех сторон,

Но пули свищут мимо,

Ты как заговорен,

И путь твой – сталь и пламя

И труб литая медь -

Сломав косу о камень,

Угомонилась смерть.

– Ладно, сойдет, – буркнул Христиан, наливая в кружку пиво из жбанчика. – А все равно бы лучше петь о чем-то другом.

Франц усмехнулся и продолжил:

– И снова мир завертит,

А жизнь забьет ключом,

Ты знаешь, что бессмертен, –

Тебе все нипочем,

Но ясным утром ранним

Когда-нибудь весной

Знакомое дыханье

Услышишь за спиной.

И, пережив все битвы,

Затихшие вдали,

Без мысли, без молитвы

Падешь на грудь земли,

Холодными руками

Печать судьбы скрепя:

Нашла коса на камень, –

А смерть нашла тебя!

Франц напоследок провел по струнам и наконец отложил мандолину, также придвинув к себе кружку.

– Совсем дурак, – вынес суждение Христиан.

Сидевший чуть поодаль юный Фридрих просто молча кивнул, как всегда, соглашаясь со старшим братом.

О приближении французов по одной из трех дорог доложил вскоре один из патрулей. Что ж, мимо деревни они точно не проедут, захотят разместиться на ночевку, – тут-то им и будет приготовлена веселая встреча залпом из длинных пехотных ружей, а затем задушевный разговор с саблями и пистолями. Между хатами в нескольких местах были заранее свалены охапки сена и хвороста: поджечь – минутное дело, а там уж пойдет потеха при свете костров. С полей наплывал туман, – оттепель, похоже, достигла своего пика.

Впрочем, встреча с врагом вышла еще более горячей и неожиданной, чем они ожидали: судя по всему, о готовящейся засаде было известно, а потому французы вовсе не планировали размещаться на постой в деревне. Засада обернулась ловушкой для тех, кто ее организовал: помимо отряда, замеченного патрулем, по другим дорогам подтянулись еще три таких же. Затем они взяли деревню в кольцо, подожгли с разных сторон и только потом влетели в промежутки между хатами, стреляя на скаку и пластая саблями любого, кто подвернется. Ружейный залп немного проредил ряды нападавщих, но их было много, слишком много: судя по всему, эту операцию, призванную покончить с теми, кто прикрывал отступление войск союзников, спланировали заранее.

Ротмистр, застреленный вместе с конем, лежал возле чьей-то бани или сарая, уткнувшись лицом в полурастаявший сугроб. Деревня горела, на ее улицах царила полная неразбериха: и о том, чтобы успешно обороняться, уже не шло и речи, – их попросту добивали.

«Надо прорываться, – думал Христиан. – Уходить как угодно, причем не по дороге, а в поля».

Вся беда была в том, что Христиан смотрел и не видел мест для прорыва: их окружали либо горящие постройки, либо конные враги. Мышеловка.

«Тем не менее, надо пытаться, иначе вовсе без шансов. Тут уж или пан – или пропал. Вот хотя бы туда, между двумя горящими хатами – практически через огонь, но туда хотя бы не стреляют».

– За мной! – проорал он, насколько хватило голоса. – За мнооой! Вперед, Империя!

Испуганный конь не хотел идти между двумя сталкивающимися стенами огня, но ему пришлось.