Рыцарь Зазеркалья

КНИГА ПЕРВАЯ. ОТРАЖЕНИЕ И СУЩНОСТЬ

Глава 1. О том, как Николай Волков, реставратор второго разряда, увидел в потускневшем венецианском зеркале нечто, что должно было навсегда изменить не только его собственную, но, как ему впоследствии казалось, и участь всего мира, и о первых, ещё робких, признаках необъяснимого дара.

Дмитриев день в Венеции выдался промозглым, с ветром, гулявшим по узким каналам и завывавшим в трубах старых палаццо, как душа, не могущая найти покоя. Николай Волков, человек двадцати восьми лет от роду, с тихим, ничем не примечательным лицом и руками, привыкшими к кропотливому труду, сидел в своей мастерской на Кампо Сан-Барнаба и, сняв очки, протирал их краем рабочего халата, в то время как его взгляд, усталый и рассеянный, блуждал по груде старых рам и потускневших стёкол. Работа его, реставрация старинных зеркал, которую многие считали ремеслом почти ювелирным, давно уже перестала доставлять ему то сосредоточенное наслаждение, какое испытывает художник; она превратилась в рутину, в способ забыться, в бегство от неясной, но гнетущей тоски, преследовавшей его с самого отъезда из Петербурга. Тоска эта, как понимал Николай, коренилась не в бедности или одиночестве, но в чувстве глубочайшей, экзистенциальной неправильности собственного существования, в ощущении, что он живёт не своей жизнью, а лишь бледным, неверным её отражением.

И вот, берясь за очередной заказ — большое венецианское зеркало в раме из чёрного дерева с инкрустацией перламутром, датируемое, судя по стилю, серединой восемнадцатого столетия, — Николай, как всегда, погрузился в процесс очистки амальгамы, в монотонные, почти медитативные движения кисти. Но по мере того как слой вековой грязи и копоти отступал, открывая серебряную подложку, с ним стало происходить нечто странное. Вместо собственного, привычно усталого отражения, в глубине стекла начали проступать иные очертания: не стены мастерской с её верстаками и склянками, а высокие, заснеженные ели, и огонь, яркий, яростный, пожирающий деревянные стены какой-то усадьбы в русском стиле. Николай замер, решив, что усталость и игра света играют с ним злую шутку. Он отвёл взгляд, протёр глаза, но когда взглянул вновь, картина стала ещё отчётливей. Он видел не просто пейзаж; он видел человека. Человек этот стоял спиной к огню, и его фигура, чёрная на фоне багрового зарева, казалась недвижимой и величавой, как памятник. И затем, медленно, как бы преодолевая невероятное сопротивление самой материи времени и пространства, фигура стала поворачиваться.

Николай почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине, а сердце забилось с такой силой, что стало больно. Он не видел ещё лица, но знал, знал с абсолютной, животной уверенностью, что человек этот смотрит прямо на него, сквозь толщу лет и стекла. Их взгляды встретились. И в этот миг, миг невыразимого ужаса и узнавания, Николай инстинктивно отпрянул, рука его дёрнулась, и острый край медного инструмента, который он держал, соскользнул и вонзился ему в ладонь.

Острая боль пронзила его, но она была ничто по сравнению с тем, что он увидел дальше. Капля его крови, тёплая и алая, упала на отполированную поверхность зеркала не там, где была его настоящая рука, а там, где в отражении продолжала лежать его невредимая кисть. Кровь растекалась по серебряной подложке, но отражённая рука в зеркале — рука, которая должна была быть точной копией его израненной ладони, — спокойно лежала на верстаке, чистая и нетронутая. Зеркало показывало не то, что есть, а то, что могло бы быть. Или то, что было. С треском, похожим на ледяной выстрел, по поверхности зеркала от точки соприкосновения с кровью поползла сеть трещин, деля лицо незнакомца из огня на десятки искажённых фрагментов.

Из глубины этих трещин, тише шелеста паутины, но отчётливей звона колокола в абсолютной тишине, донёсся голос. Всего два слова, произнесённые на чистейшем русском языке, с интонацией, полной странной смеси торжества и бесконечной печали: «Брат… наконец-то».

Николай отшатнулся, опрокинув табурет. Боль в руке была реальна. Кровь на его ладони была реальна. Разбитое зеркало было реально. Но отражение в осколках на полу всё ещё показывало пылающую усадьбу, пока не погасло, словно отдернули занавес. Первый, робкий и неосознанный, луч его будущей способности, подобно трепетному ростку, проклюнулся в тот вечер из трещины между мирами, но Николай, в смятении чувств и физической слабости от потери крови, приписал всё галлюцинации, нервному истощению и тоске по родине, которую он, как ему казалось, ненавидел.

Глава 2. Рассуждение о природе бегства и о том, как Милан, город внешнего блеска, стал для Николая клеткой из стекла и света, где он впервые осознал своё отличие от других людей.

Чувство жуткого, необъяснимого происшествия не оставляло Николая. Он не мог спать, его преследовал образ горящей усадьбы и голос, назвавший его братом. Решение созрело быстро, как гнойник: нужно бежать. Не из Венеции, а от самого себя, от этой новой, пугающей реальности, лизнувшей его своим ледяным дыханием. Бегство, как известно, есть одна из древнейших форм борьбы за существование, и Николай, не будучи героем, инстинктивно избрал её. Он продал немногие свои пожитки, кроме инструментов, и взял билет до Милана, рассудив, что большой город лучше скроет человека, желающего стать невидимкой.

Милан, с его шумом, деловитостью и нарочитой, театральной красивостью, сперва оглушил его. Он устроился подсобным рабочим в мастерскую театра «Ла Скала», где его навыки работы со стеклом и светом нашли скромное применение. Жизнь его внешне вошла в колею: убогое жилище на окраине, работа до изнеможения, скудная пища. Но внутри продолжалась работа иная, куда более важная. То, что в Венеции было вспышкой, здесь стало тлеть постоянным, тревожным угольком. Он начал замечать странности.

Сначала это были мелочи: отражение в луже продолжало идти, когда он останавливался; в полированном медном чайнике в столовой для рабочих он иногда видел не своё лицо, а чьё-то другое, мгновенно исчезавшее. Потом явления стали смелее. Однажды, устав до полусмерти, он машинально взглянул в большое зеркало в костюмерной и ясно увидел, как его отражение, устав от собственной неподвижности, вздохнуло, потянулось и, улыбнувшись ему усталой, понимающей улыбкой, отвернулось и стало разглядывать висящие костюмы. Николай не закричал. Он ощутил не страх, а глубочайшую, всепоглощающую грусть, какую чувствует человек, вдруг понявший, что он безнадёжно, неизлечимо болен.

Он стал экспериментировать, сначала со страхом, потом с жадным, болезненным любопытством осуждённого, изучающего орудие своей казни. Он обнаружил, что может, сосредоточившись, заставить отражение предмета в зеркале не совпадать с оригиналом. Чашка могла быть целой в реальности и разбитой — в зеркале, или наоборот. Это стоило ему чудовищной головной боли и ощущения, будто из него вытягивают жилы, но это работало. Он стал тайком использовать этот дар на работе: поправлял неудачный свет на сцене, создавая иллюзию правильного пятна, заставлял потускневший костюм в зеркале выглядеть сияющим. Это была игра с реальностью, мелкое, робкое мошенничество, и оно давало ему горькое удовлетворение пария, сумевшего обмануть систему.

Но за всем этим наблюдали. Однажды вечером, выходя со службы через чёрный ход, он увидел в длинном, узком зеркале в коридоре, висевшем напротив выхода, своего двойника. Двойник был одет не в его поношенную куртку, а в белый, почти сияющий костюм. И он не просто стоял — он махал Николаю рукой, приветливо, как старому знакомому, и указывал пальцем куда-то за его спину, в реальный мир. Николай обернулся. В конце коридора, в глубокой тени, стоял незнакомец, одетый именно в такой белый костюм. Незнакомец улыбнулся — и в ту же секунду его отражение в зеркале появилось раньше, чем он сам сделал шаг вперёд.

Охотник вышел на след. Клетка, которой казался Милан, вдруг обрела реальные очертания. Николай понял, что его дар — не болезнь одиночки. Он часть чего-то большего. И за этим большим пришли.

Глава 3. Подробное описание первой битвы, как момента истинного рождения «Зазеркалья», и философское отступление о природе страха и ярости как двух ликах одной силы.

Незнакомца в белом звали Сильвано. Он был, как впоследствии узнал Николай, «вербовщиком» организации, известной как «Планта». Он не стал нападать сразу, а несколько дней вёл свою игру, являясь Николаю только в отражениях: в витринах, в лужах, в стеклах очков официантки. Это был психологический прессинг, расчёт на слом воли. Он передал записку, точнее, её отражение появилось на стене в комнате Николая: «Мы знаем, что ты видишь. Мы знаем, что ты можешь. Присоединяйся. Или будешь стёрт, как ошибка на стекле».

Николай, доведённый до крайности, решил на встречу не идти. Он собрал вещи в тот же вечер, намереваясь бежать снова. Но Сильвано ждал его в подвале театра, возле бойлерной, месте, увешанном старыми зеркальными панелями для проверки осанки артистов.

— Николай Волков, — сказал Сильвано голосом, лишённым всякой эмоции, как диктор, зачитывающий приговор. — Ты носитель «Зеркального семени». Твоя сила принадлежит «Планте». Отдай её добровольно.

— Убирайтесь, — прохрипел Николай, чувствуя, как ноги подкашиваются от страха.

Сильвано вздохнул, и из всех зеркал вокруг них одновременно стали вытягиваться длинные, тонкие, как скальпели, щупальца из хрусталя и света. Его Stand, «Витрувианский Резец», был воплощением холодной, геометрической жестокости. Одно из щупалец метнулось к Николаю, разрезая воздух со свистом.

Инстинкт самосохранения оказался сильнее паралича. Николай вскрикнул, и вокруг него, самопроизвольно, вспыхнула мозаика иллюзий: десятки его собственных фигур бросились в разные стороны. Это была Форма I, «Фантомный Призрак», рождённая в панике. Но «Резец» Сильвано не повёлся на обман. Он, словно змея, пробивался сквозь фантомы, вычисляя истинного Николая по дрожанию воздуха, по биению сердца.

Щупальце вонзилось Николаю в плечо. Боль была ослепительной, белой и чистой. В этот миг ярость, тёмная, первобытная, скопившаяся за месяцы страха, тоски и унижения, перехлестнула через край. Он не думал о даре, о зеркалах, о «Планте». Он думал только об одном: ЖИТЬ.

И пространство ответило.

Большое зеркало на стене позади Сильвано не разбилось. Оно взорвалось внутрь, как чёрная дыра, поглотив собственное отражение. И из этой чёрной бездны шагнуло нечто. Оно было высоким, на две головы выше человека, закованным в латы из полированного обсидиана, струящимися чёрным дымом. В его руках был меч — не световой клинок «Резца», а настоящая, тяжеленная громада стали и тьмы, длиной в полтора человеческих роста. Ни звука. Ни вспышки. Просто абсолютная, давящая тишина.

Это был «Рыцарь Рокота», Форма II, физическое воплощение воли к жизни, выкованное из страха и гнева.

Рыцарь двинулся. Его шаг не сотряс пол, а будто проглотил звук шага. Меч взметнулся и опустился. «Витрувианский Резец», встречный хрустальный шип, рассыпался в пыль, как сахарное стекло. Сильвано даже не успел удивиться. Меч, не замедляя хода, прошёл через него. Не было крови, не было крика. Было лишь тихое расслоение реальности: тело Сильвано и его белый костюм распались на миллионы идеальных, крошечных кубиков, которые на мгновение повисли в воздухе, а затем рухнули на пол бесшумной, жуткой грудой, похожей на соль.

Рыцарь обернулся к Николаю. Из-под его забрала, в глубине, тлели два уголька. В них не было ни угрозы, ни покорности. Было лишь молчаливое признание: Я — твоя воля. Я — твоя мощь. Я — ты.

Потом он рассыпался, превратившись в тень, которая втянулась обратно в осколки зеркала на стене.

Николай стоял, дрожа всем телом, с кровавой раной на плече, глядя на груду геометрических обломков, которая за минуту до этого была человеком. Страх не ушёл. Он трансформировался. Он стал тяжелее, глубже. Теперь он знал цену своей силе и знал, что за ним придут другие. Бежать было некуда. Оставалось только одно — идти вперёд, навстречу тайне, навстречу голосу из огня, навстречу самому себе. Так кончилось его бегство и началась его война.