С глазу на глаз

Мне нравится смотреть в глаза незнакомцам. Наверное, это можно назвать моим хобби. Не самое популярное занятие среди населения, но меня вполне устраивает.

Вы, наверное, предположите, что подобное увлечение вряд ли находит общественное одобрение. И вы будете правы. Поэтому я никому не рассказываю.

Хобби и тайна одновременно — что может быть лучше?

Ходишь по улицам и ловишь чужие взоры. Даже не пытайтесь спрашивать “зачем”. Это должен знать и понимать любой — в глазах спрятаны тонны чувств и столько же нерассказанных историй.

Чьи-то глаза приветливо улыбаются, у кого-то они переливаются задумчивостью, но чаще всего глаза незнакомцев — это тягучее болото печали.

Что поделаешь, жизнь подкидывает сюрпризы без разбора — кому что попадается. В таком случае, это русская рулетка. И с этим не согласиться трудно.

Кстати, с чем еще нельзя не согласиться, так это с тем, что глаза — зеркало души. Хотя все же не прямо-таки всей души, но небольшой ее части точно. Взгляд всегда направлен изнутри. И через эту щелочку душа и открывается окружающему миру. Не людям, а всему миру, потому что человек редко смотрит на свою душу, что уж говорить о чужой. А вот природа, животные и маленькие дети (которых я не отношу ко «всем») — они часто вглядываются в саму суть.

Вы когда-нибудь замечали насколько разные оттенки радужки можно встретить? Одни только голубые глаза имеют более двадцати оттенков. И это только те, что подсчитаны самолично! А карие глаза — их так много, что, наверное, скоро вся планета будет ходить с темными бусинами по обе стороны от носа. Знаете, что тут важно? Обязательно нужно разделять карие и черные глаза. Ведь это совершенно разные оттенки, как утверждают обладатели вторых. Что ж, как скажете. Так веселей!

Ручьи прохожих незатейливо текут по улицам. Серость уже осточертела, — говорят люди. Дожди и морось — вечные спутники этого места. Не вижу в этом ничего плохого. Но вот в чем и вижу свою печаль, так это в серости лиц и — самое грустное — глазах.

Люди давно уже разучились жить в легкости. Им всегда чего-то не хватает, всегда что-то плохо, всегда есть недовольства. Понастроят себе несбыточных планов, понадеятся на брехню чужих умов, а потом купаются в разочаровании. А народ сейчас — это вам не как раньше. Сейчас люди нежные, открытые. Эмоции и чувства выставляют напоказ. Нет, я без предрассудков! Вы не подумайте. Просто, как человек, знающий толк во взглядах, могу точно сказать — еще немного и мы все утонем в унынии и горечи этих глаз.

Каждому человеку нужна искра, которая заставляла бы взгляд снова и снова по-настоящему блестеть. Иначе никак. Иначе погибнешь.

***

Я заглянул к своему соседу за кое-какими инструментами. Сами понимаете, тут дело-то трех секунд: дал, взял, ушел. Но стоило мне посмотреть в его полупрозрачные глаза цвета старой ели, сразу понял: трех секунд будет маловато.

Придумать повод, чтобы войти внутрь, оказалось нетрудно.

— Слушай, — сказал я, почесывая затылок. — А у тебя этой штуки, как ее… ну, давление мерять.

— Тонометр? — еле слышно спросил сосед.

— Да! Точно! Он самый! — Я так обрадовался, что он понял, о чем я, что чуть не забыл с какой целью вспоминал название этой штуковины. — У тебя этот тонометр есть?

— Есть, — ответил сосед.

— Можно я померяю? А то давление шальное, скачет туда-сюда вот уже несколько дней. Сам понимаешь, не юнец, — я усмехнулся, разводя руки, а потом прижал свободную ладонь в груди. — А вот прям чувствую: что-то не то.

Заговаривать зубы при большом желании я всегда умел. Но все-таки общение — это не совсем мое. Кто-то говорит, что я упрямый, как бык, а кто-то — что слишком прямолинейный. А я вот понять не могу: как можно быть слишком прямолинейным? Ты либо говоришь, как оно есть, либо врешь. Людям что, нравится ложь? Впрочем, хотят они или нет, а я буду продолжать говорить то, что думаю и вижу! Шестьдесят восемь лет так делал, и ничего — жив и здоров!

Сосед едва заметно кивнул, наверняка имея в виду ответ “да”, и я шагнул в сторону порога.

Сосед — когда-то мой товарищ по службе. Да вот только затворник и тихоня жуткий по жизни. До сих пор удивляюсь, как бледные малахитовые глазенки щуплого парнишки смогли увлечь полные решимости карие глазища статной девушки. Любовь да и только!

И сейчас, заходя к нему в квартиру, я изо всех сил прислушивался — не хотел бы я встретить это ходячее пламя в юбке. Она кого хочешь сожжет и лишь пепел оставит после себя.

Но, к моему счастью, дома было тихо.

Мы зашли на кухню, и я сел на один из стульев за круглым столом. Семья у него большая, только выросли все и уехали, оставив за большим столом двух голубков.

Видно, что тут женщина живет. И хорошо. А то этот задохлик без нее бы не выжил.

— Ты это… сам-то как? — спросил я, все еще чувствуя неладное. Эта блеклость глаз не давала покоя.

Сосед посмотрел на меня так, словно не ожидал, что я вообще буду звуки издавать.

— Все… хорошо, — ответил он, отвел взгляд в сторону и кивнул, будто соглашаясь с кем-то невидимым.

Странный он. Ну, да не мне судить.

Сосед открыл один из шкафов и достал чудной прибор, которым я уже и не помню когда пользовался в последний раз. Болезни не липнут ко мне, что не делай! Но возраст седых волос и морщин все-таки настиг и меня, поэтому сегодня я готов подыграть. Шоу маст гоу он, как говорится.

— Она автоматическая, — сказал сосед, доставая давленемерку из чехла.

— Да уж, — хмыкнул я. — Технологии.

Я взял в руки эту шайтан машину, пытаясь прикинуть, что и куда нужно вставлять, где нажимать, и как бы при этом меня током не ударило.

— Черт его разберешь, — промямлил я себе под нос, засовывая руку в манжету. — Как его…

— Дай помогу, — вдруг послышался голос соседа.

Он подошел ко мне и за пару движений со всем разобрался и запустил прибор.

— Ну даешь…

Сосед ничего не ответил. Уголки губ вот-вот хотели дернуться. Одни глаза оставались неизменны — все та же печаль, все та же обеспокоенность.

— Сто сорок четыре на восемьдесят семь, — пробормотал я, глядя на цифры на экране.

— Повышенное, — заключил сосед.

— Да брось! — отмахнулся я. — Все это ерунда!

— Но тебе же было плохо.

— А, ну… да. Было, — кивнул я, совсем забыв, под каким предлогом вошел. — Да это все погода.

— Ты бы проверился, — сказал сосед, убирая на место давленемерку. — Сам ведь говорил, что уже не юнец. Всякое может быть.

Я усмехнулся, не отводя взгляда с былого товарища. Усмехнулся я вовсе не потому что мне стало смешно. Нет. Просто он произнес вслух так много слов!

— Проверюсь. Когда-нибудь. А ты сам-то давно проверялся?

Сосед сел напротив меня, но глаза опустил в стол.

— Недавно, — сказал он.

Знаете, глаза могут многое рассказать даже тогда, когда скрыты от нас. Стоит человеку отвести взгляд, и ты можешь выстроить предположение, о чем он думает. Например, вот мой товарищ сейчас смотрел вниз, пока в его сознании происходил внутренний диалог. Он о чем-то размышлял, причем о таком, что не давало ему покоя.

Не люблю я лезть в чужие дела, но сегодня меня точно укусила какая-то радиационная муха, потому что меня прямо-таки подмывает достучаться до этого старика.

Останавливать себя я не привык. Будь что будет.

— Я на днях нашел фотографию, — начал я. — Ей уже лет сорок, наверное. Не поверишь, но там мы с тобой! — я засмеялся, хотя звуки были похожи на кряхтение.

Сосед поднял глаза и уголки его губ наконец сдвинулись с места: он улыбнулся и кивнул.

— Да, было время, — произнес я, глядя на товарища так, словно пытался разгадать шифр. Когда-то ярко зеленые глаза по-прежнему тоскливо переливались, не желая менять своего настроения. И я решил двигаться по прямой. Как и делал обычно. — Слушай, я понимаю, что мы с тобой уже давно не вели… ну, знаешь… бесед по душам. В общем, это, конечно, и без необходимости. — Нервы все-таки сдавали позицию. Рука потянулась к затылку, на котором еще имелись кое-какие волосы. — Короче, — я посмотрел прямо на своего горе-соседа, — ты вообще как? Все хорошо?

Наконец произошел полноценный контакт — я всматривался в его глаза и читал содержание. Вот оно — то, что я люблю. Разгадывать людей по одним лишь глазам, в которых всегда прячется больше, чем они произносят вслух.

Бледность малахита рассказывала мне историю. Но не как это делают слова. Взгляд он только намекает, но никогда не утверждает. Но эти намеки не врут. Глаза просто-напросто не умеют лгать.

— Расскажешь? — спросил я со всей осторожностью, на которую способен.

Товарищ вздохнул и отвел глаза в сторону — теперь в его памяти пролетали события и картины прошлого, в которых он витал все это время.

В груди что-то мерзко кольнуло от его вида. Я знал этот взгляд. Знал эти намеки. Потому что сам долгое время жил в такой блеклости глаз.

— Моя… — подал голос сосед. — Моя голубушка, она… — Его глаза заблестели, а мое сердце снова пронзила стрела горя. — Покинула меня, в общем, — на одном дыхании закончил товарищ и прикрыл лицо руками.

Да. Я знал эти намеки. Ничто не сравнится с болью потери самого любимого человека. Никому не под силу передать все отчаяние и немые крики, что овладевают душой, когда ты смотришь в пустоту, где раньше был весь твой мир.

Да. Я знал, каково это.

— Вот ведь, — произнес я, теряясь в тысяче бессмысленных слов. — Оставила тебя, значит, твоя кареглазка, — почти шепотом сказал я и положил руку на плечо моего товарища.

— Сгорела, — прохрипел он. — Быстро.

Я кивал, как какой-то олух, но большего я не мог ему дать. Бледный малахит намок и заструился соленым ручьем. Пожалуй, глаза — это не зеркало души. Глаза — это окно, сквозь которое мы видим самое прекрасное в мире и в людях. Без всяких нелепых ярлыков и наледи чужих мнений. И черт бы побрал эту искренность!

Сам того не замечая, я начал плакать вместе с соседом. И единственное, что я смог из выдавить было:

— Жизнь продолжается. Да, жизнь все еще идет, друг.

Я хотел сказать, что его глаза теперь просто обязаны гореть самым ярким пламенем за двоих. Хотел сказать, что она не одобрила бы такие страдания. Я много чего хотел сказать.

Но все это чушь.

Когда я заглянул в его глаза, я понял, что незачем гореть старой ели. Дожди помогут ей дожить свой век в тихой скорби, но все еще с любовью в сердце.

***

Через неделю я шел по тропинке во дворе, иногда останавливаясь, чтобы пропустить несущуюся толпу ребятишек. Не пойми во что играют, но задор в их взглядах сияет ярче звезд на ночном небе.

Я усмехнулся этой романтической мысли. Не так уж и часто в почтенном возрасте думаешь о сентиментальных вещах.

Пока я искал в кармане ключ, дверь подъезда с навязчивым пиликанием открылась. Я даже замер на пару секунд от увиденного. Мой соседушка бодро шагал вперед с улыбкой на лице. Но удивился я вовсе не его внешнему виду, а переливающемуся малахиту, который теперь блестел в двойной отдачей.

Ну дает, старик! Все-таки изначально в нем был огонь, как и у его голубушки!

— Привет, сосед, — протянул я.

— Привет, — кивнул он.

Мы пожали друг другу руки.

Не успел я и рта открыть, как дверь подъезда снова запиликала, а через мгновение из-за спины моего товарища выглянул курносый нос в рыжих веснушках. И темные глазенки с вызовом глядели прямо на меня.

— Это внучка моя, — улыбнулся сосед.

— Да она ж копия, — в растерянности пробормотал я, все еще глядя на девчушку, волосы которой пылали таким же пламенем, что когда-то и у ее бабки. — Вот ведь, — засмеялся я.

— Я что, смешная? — насупилась девочка, обращаясь ко мне.

Я прокашлялся.

— Нет, нет, что ты! — С такими, как она, лучше не спорить. Я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Я просто удивился твоему взгляду.

— А что с ним? — все еще хмурясь, спросила девочка.

— Он у тебя очень похож на взгляд твоей бабушки.

Девочка ничего не ответила, а лишь подняла глаза на своего деда. Тот ей мягко кивнул, и в его сосновом лесу взошло теплое солнце.

— Слушай, — начал я. — Я не знаю, какие ты игрушки любишь, и все такое… В общем, — я засунул руку в карман куртки. — Вот, держи.

Девочка без стеснения осмотрела то, что я ей протягивал. Взглянув на меня, она с решительностью, которой мог бы позавидовать ее дед, взяла в руки маленькую деревянную фигурку.

— Что нужно сказать? — подтолкнул ее мой товарищ.

— Спасибо, — кивнула девчушка и больше никого и ничего не замечала, рассматривая новую вещицу.

— Да на здоровье, — пробормотал я и направился домой.

Этой семье нужны жар-птицы, чтобы глаза сияли надеждой и уверенностью в том, что жизнь продолжается.