С Новым Годом, Льюис

— Декабрь, да? — прикрывая глаза рукой от палящего солнца, едва слышно проговорил Льюис.

Здесь, в Аш-Таракте, не было ни декабря, ни какого-либо другого месяца. Да и смены времён года тоже. Во всяком случае, до сегодняшнего дня вокруг существовали лишь вечный зной, песок и безжалостно яркое солнце. О наступлении зимы Льюису сообщил его журнал, который он планомерно заполнял изо дня в день уже почти целый год.

В январе прошлого года его отправили сюда – в Сектор 7-Гамма, или просто «Фата Моргана». Когда в курилке впервые упомянули о какой-то новой планете с признаками жизни – простые ничем не подкреплённые сплетни – стало понятно, что, если всё подтвердится, то рано или поздно кому-то придётся лететь в командировку.

В их группе людей, ни разу не бывавших на дальних планетах, было двое. Он и Джей. Но к моменту появления первых хоть на грамм достоверных слухов о Секторе-7 Джей уже полгода как мурыжился на Догге, топил в местном пластилиновом грунте один вездеход за другим. Так что Льюис ещё до официального распоряжения начал перебирать содержимое командировочного чемоданчика. Если по чудесному стечению обстоятельств в приказе окажется не его фамилия, то хоть вещи будут пересобраны, может быть, даже постираны.

В последнее время с объектами исследований не везло. После распределения Льюиса в научную группу сначала в обозримом космосе вообще ничего не происходило, а потом за два года были обнаружены сразу три объекта. Говорят, сначала аналитики даже не поверили в такую комбинацию: высокая степень сходства с Землей одновременно с высокой вероятностью наличия разумной жизни.

Один объект провозгласили «Оазисом» и отправили туда Говарда, подгадав срок командировки как раз под его выход на пенсию. Потом появился Догге с дождями, горами и вездесущей грязью, куда Джей, его ровесник, вызвался сам. Похоже, теперь пришла и очередь Льюиса. По словам знакомых из аналитического, на «Фате Моргане» по крайней мере не холодно…

И вот в январе Льюиса поставили перед фактом, что он летит в Сектор 7-Гамма для изучения, наблюдения и поиска всего, что может представлять интерес. Первый контакт с местными жителями уже был произведён разведгруппой. Те оказались обычными аборигенами, очень похожими на людей, живущими общинами, поклоняющимися солнцу и ветру. Их тела покрывали странные рисунки, которые даже обделённой сообразительностью разведгруппе показались подозрительными.

Втянулся Льюис достаточно быстро. Даже местный язык быстро стал понимать без автоматического переводчика. Единственное, к чему нельзя было привыкнуть – это зной. Утренний, вечерний, ночной – казалось, что температура на Аш-Таракте не падает никогда. Хотя термометр, установленный на окраине поселения, возле его хижины, с этим был не согласен, и показывал колебания от 109,4 до 152,6 градусов по Фаренгейту.

Рука привычно потянулась к поясной сумке, и Льюис достал обтянутый кожей журнал, в котором вот уже год вёл свои записи. Непривычно было переходить из цифрового мира компьютеров на бумагу и карандаши (чернила в ручках здесь слишком быстро пересыхали), но выбора не было: большая часть техники не выдерживала круглосуточной жары.

«День 334. 24 декабря», — гласила последняя запись в журнале. Ниже, тем же мелким, экономным почерком было выведено: «Температурный минимум, был зафиксирован ночью в 2:34 по местному времени, достиг 110.3°F. Утром в 6:42 обнаружил на камнях у подножья Сарт-Хазара конденсат. К 9:25 — следов влаги нет».

— К чёрту эти записи! — Льюис с силой бросил небольшой журнал в песок и вскинул голову к небу. — Как же я устал от этого пекла. Зима, мать её…

И всё же журнал из песка пришлось поднять. Как раз в этот момент к нему подошёл местный шаман Эль-Кхаир. Он был стар, седые волосы заплетены в косы, а в руках он всегда держал длинный посох из кости неизвестного Льюису зверя. Как и у всех местных аборигенов, его загорелое тело было исчерчено голубыми полосами, переливающимися на солнце.

Природу этих полос Льюису до сих пор установить не удалось. Они были похожи на толстые прожилки вен, пролегающие над кожей. За год мужчине довелось узреть рождение ребёнка, который при первом вдохе покрылся этими неизвестными линиями; и смерть, когда вместе с жизнью угас и блеск нательных знаков.

Льюис привычно склонил голову, выказывая своё уважения старейшему мужчине племени Кхар-Вата.

— Да обогреет тебя Ан-Зирр, Льо-о, — поприветствовал его шаман, привычно исказив имя на манер местного языка. Ан-Зирр был местным божеством солнца и ветра, и обогреваться по его милости ещё больше Льюису не хотелось.

— Да обогреет тебя Ан-Зирр, Эль-Кхаир, — повторил он за шаманом. Для местных их божество было неотъемлемой частью жизни, и Льюис, как гость в их доме, не смел нарушать традиций. Даже если они уже в печёнках сидели от своего однообразия.

— Льо-о опечален спящим ветром? — Эль-Кхаир пронзительно смотрел на Льюиса, будто пытаясь разглядеть что-то внутри него.

— Нет, я… — Льюис запнулся, не зная, что ответить. Ещё и этот «спящий ветер» застал его врасплох. Никто из племени раньше не апеллировал такими понятиями, хотя странные выражения то и дело проскальзывали. — Эль-Кхаир, о каком спящем ветре вы говорите?

— Ветер уснул в небесах. Круг жизни замкнулся. Ан-Зирр вернул баланс в Огненные земли.

Льюис знал, что спрашивать – не лучшая идея. Особенно у дряхлого шамана. Тот вечно высокопарно выражался с настолько глубоким смыслом, что осознать его даже учёный в военном мундире не мог. Эль-Кхаир развернулся и словно поплыл по песку обратно. Его синие прожилки на мгновение вспыхнули и тут же погасли. Льюис уже давно определил этот световой выброс как прощание.

* * *

Плотная грубая ткань, закрывающая вход в хижину Льюиса, шелохнулась, пропуская внутрь яркий солнечный свет и обжигающий раскалённый воздух. Мужчина оторвал взгляд от своего журнала. Двадцать девятое декабря по земному календарю давило на него непосильным грузом. Он всё чаще вспоминал о доме и семье, а увольнительная на январские праздники ему точно не грозила. И, словно вторя его мыслям, воздух пронзил тонкий детский голосок:

— Льо-о! — привычно исказив имя, произнёс Лиан. Этот юный Кхар-Вата поднял своими босыми ногами облачко золотистой пыли с земли. Синие линии на его щеках вспыхивали в такт учащенного дыхания. Мальчик явно бежал сюда через всё поселение. — Расскажи ещё раз! Про белую пустыню, что падает с неба!

— Да, расскажи! И про воду, что твёрже камня, — девочка возраста Лиана закивала головой, отчего её кудряшки весело запрыгали на голове. Кажется, её звали Зафира.

Льюис отложил карандаш, развернулся на стуле и взглянул на детей. В их глазах горел тот самый огонь, которого ему так не хватало. Глубоко вдохнув, мужчина на мгновение прикрыл глаза, представляя заснеженные просторы родного дома.

— Это называется «снег», Лиан. И «лёд», — взгляд Льюиса скользнул к девочке. Сердце невольно сжалось, ведь дома его ждала дочурка такого же возраста. Похоже, этот новый год ей придётся встречать не в полном семейном кругу.

Льюис уже рассказывал про свой мир. Местным детям, а иногда и взрослым, нравилось слушать его рассказы, хотя они и не понимали большую часть. Каждый раз Льюис старался делать рассказы менее научными, более образными, но давалось это непросто.

— Представьте, что с неба медленно-медленно опускаются миллионы белых пушинок.

— Как цветок Аль-Мсиха? — у Лиана загорелись глаза.

— Да, как цветок Аль-Мсиха, — кивнул Льюис. Хотя этот местный кактус с одним единственным цветком сверху мало походил на пушинку, тончайшие волоски на его цветоложе вполне походили под описание снежинки. Мужчина продолжил: — Эти пушинки холодные. Они тают на тёплой коже, превращаясь в кристально чистые капли воды. Они сияют при свете луны или солнца, словно крошечные звёзды. Весь мир становится тихим-тихим, когда холодные пушинки покрывают землю белым ковром.

— А почему, Льо-о?

— Природа засыпает, любуясь своим чудесным творением.

Он ещё долго рассказывал о прелестях зимы, представляя себя и свою дочку в самой гуще событий. Льюис говорил про санки и снежные крепости. Рисовал на песке причудливые узоры, которыми иней покрывает стёкла в домах. Описывал белые воздушные облачка, что слетают с губ при дыхании. Лиан и Зафира слушали, заворожённые. Синие узоры на их телах мерцали, вторя бурлящему в них восторгу. Дети не понимали половины слов, стараясь представить себе то, чего никогда не видели. Но они точно ловили суть: там, откуда пришёл Льо-о, было иное божество, противоположное их огненному Ан-Зирру.

— А зачем вы ставите в доме дерево? — не унималась с расспросами девочка. А Льюис не мог вспомнить, когда в прошлый раз успел упомянуть про это. — И вешаете на него огоньки?

— Чтобы… чтобы собрать вокруг него всех, кого любишь, — с трудом подбирая слова, объяснил он. — Чтобы свет в темноте напоминал нам, что даже в самую долгую ночь есть место чуду. Мы загадываем желания и верим, что у нас всё получится…

Голос дрогнул, и мужчина замолчал, снова ощутив привкус пожирающей его тоски. Лиан, видя его состояние, не стал приставать с расспросами. Он лишь взял Зафиру за руку, словно говоря и ей помолчать. Здесь все были до чёртиков эмпатичными! Иногда это даже бесило. Вот и сейчас эти чистые, невинные дети сидели рядом, а их лица выражали такое всеобъемлющее сочувствие, что Льюису становилось не по себе. Немного посидев, дети вскочили и умчались из хижины, оставив своего рассказчика наедине с воспоминаниями.

* * *

В самом центре поселения Кхар-Вата ночную тьму поглощали языки пламени жаркого костра. В оранжевом свете огня на большом камне сидел вождь Ра-акан. Каналы на его теле были жёлтыми и переливались в такт потрескиванию пламени. Сзади к нему неспешно подошёл шаман. Его лёгкие шаги не поднимали ни единой пылинки лишённого влаги песка.

— Льо-о тоскует по своим духам Холода и Света, — без предисловий начал Эль-Кхаир. — Его душа противится жару наших песков.

— Ан-Зирр принял его, — отрезал вождь. — Иначе пески уже поглотили бы его даже под нашей защитой.

— Дети слышали его истории о падающих с неба звёздах и о Древе, что собирает сердца…

Ра-акан медленно кивнул. Его проницательный взгляд был устремлён в огонь, из которого вылетали уносимые ветром искры.

— Он делил с нами воду целый цикл. Видел, как рождаются наши дети. Скорбел с нами об ушедших. Его руки помогали строить наши дома. Он – Кхар-Вата в своём сердце, даже если Ан-Зирр не прикладывал рук к его коже.

Метки на коже вождя вспыхнули, словно бы само божество было согласно с его словами. Ра-акан поднял глаза на шамана.

— Мы не можем призвать его духов. Но мы можем показать ему, что в наших землях, где правит Ан-Зирр, его божества важны для нас.

Решение было принято, и в каждой хижине закипела работа. Боль одного Кхар-Вата была болью всего племени. И разделить её было им под силу.

Время в деревне словно остановилось. Все были заняты непривычными делами. По рассказам Льо-о в головах людей Кхар-Вата рождались образы, они сплетались с их верой, создавая нечто совершенно иное, доступное лишь их узкому кругу.

Несколько дней вся деревня скрывала от Льо-о свои планы, о чём он немедленно записывал в журнал. Льюис пытался найти этому объяснение. Особый праздник? Разгневанное божество? Солнцестояние? Когда он пытался спросить об этом в деревне, получал лишь загадочное молчание или невнятные фразы про «циклы», «переход» и «долг».

Такие перемены для Льюиса остались загадкой, как и тысячи других до этого. На этой пустынной планете, в этом маленьком племени, хранилось столько тайн, что его одного ни за что бы не хватило, чтобы их разгадать.

* * *

«День 341. 31 декабря. Шаман племени предвидит песчаную бурю в ближайшие дни. Видимых отклонений нет. Приборы не фиксируют изменений. Люди племени Кхар-Вата продолжают к чему-то готовиться», — записал Льюис в рабочем журнале.

Он вышел из своей хижины и в лицо уже привычно ударил жар раскалённого на солнце воздуха. Песок под ногами был горяч даже через массивную подошву ботинок. Как Кхар-Вата передвигались по нему босиком, для Льюиса оставалось загадкой. При этом солнце уже клонилось к закату, окрашивая пустыню в медные оттенки.

Дата в журнале с каждым днём давила всё больше, и сегодня она достигла своего предела. Льюису безумно хотелось назад, домой, в заснеженный город и стужу, к семье за праздничный стол. Хотелось быть частью традиций, а не изгоем в чужом мире. Но работу работать надо, и никуда он сам с Аш-Таракта, по базе значащегося как Сектор 7-Гамма, никуда он не денется.

К его хижине на окраине деревни, поднимая клубы песчаной пыли, бежал Лиан. Его глаза отражали неописуемый восторг, а узоры на теле лихорадочно вспыхивали нетерпеливым светом. Мальчишка схватил Льюиса за руку и потащил за собой.

— Идём, Льо-о! Покажем! Мы сделали! — его голос дрожал от переполнявших эмоций и возбуждения.

Льюис позволил себя тащить скорее из вежливости, чем из жгучего желания. Может быть, он наконец узнает, что от него скрывало племя столько времени? Это будет маленьким чудом в его тоскливых однообразных буднях.

То, что он увидел, заставило его остановиться как вкопанного. Дыхание перехватило. В центре небольшого поселения, на самом почётном месте рядом с кострищем, обычно пустовавшем, возвышалось Нечто.

Это была «ёлка». Не в привычном для глаз смысле, а в ритуальном, сакральном, переосмысленном на манер людей, которые деревьев-то никогда не видели.

В её основе была ржавая металлическая труба, которую сняли с одного из космолётов разведчиков, когда те ещё только пытались наладить контакт. К ней по спирали были прикреплены длинные пушистые белоснежные перья летучих змеев – представителей местной фауны, которых Льюису доводилось видеть лишь пару раз. В основном такие перья украшали только хижину вождя, и ими просто так не разбрасывались. Перья шевелились под порывами ветра и дерево выглядело по-настоящему живым.

Но больше внимания к себе притягивали огни. Они были не электрическими, а живыми. Живая, мать её, гирлянда! Десятки, сотни крошечных местных светлячков сидели на перьях и кружили вокруг ёлки. Не то шаман своими фокусами привлёк их сюда каким-то немыслимым снадобьем, не то всё племя кропотливо приклеивало их липким соком кактуса всю ночь. Льюис не знал как, но был потрясён этим невообразимым зрелищем.

А на самой вершине, там, где должна была быть звезда, горела обычная лампочка накаливания. Его лампочка, из аварийного запаса. Вниз от неё тянулся длинный провод, к шумно тарахтящему генератору, который на солнце начинал плавиться от усилий.

«Как они её подключили?» — пронеслось у Льюиса в голове, пока он смотрел на это чудо человеческой мысли.

Вокруг «ёлки» стояло всё племя. Вождь Ра-акан был ближе всех к священному для Льо-о Древу. Он жестом подозвал его к себе, и Лиан ободряюще подтолкнул мужчину вперёд. Льюис шагнул ближе. Его взгляд скользнул вниз, к основанию конструкции. Там, на широком плоском камне, стояло блюдо. Он узнал характерные нарезанные кубиками бледные коренья, похожие на картошку, кусочки мяса песчаного тушканчика, что-то белое, игравшее роль майонеза. Это была пародия на «оливье» из его рассказов, хотя блюдо больше походило на ритуальное, чем праздничное.

От нахлынувших чувств Льюис сглотнул ком в горле. Он хотел улыбнуться, поблагодарить, но вместо этого лишь с силой сжал дрожащие губы. Первая слеза скатилась по щеке, оставив за собой непозволительную для этих мест влажную дорожку. Затем вторая. И вот уже слёзы неконтролируемо текли из глаз.

Он плакал не из жалости к себе, что попал в эту пустынную западню. И даже не от тоски по дому. Он плакал оттого, что в этой чужой выжженной пустыне он вдруг стал своим. Эти люди с отливающей синим кожей, которые не говорили не его языке, поняли его и решили поддержать так, как умели.

Льюис неподвижно стоял и плакал в тишине, нарушаемой лишь гулом генератора и шорохом переносимого ветром песка. Люди вокруг него стояли и понимающе молчали, не пытаясь утешить.

— С Новым годом, Льюис, — прошептал он сам себе так тихо, что ветер заглушил его слова.