S.T.A.L.K.E.R: Короткая история

Восточная Припять. 2014 год.

После того, как майор Дегтярёв увёл из Припяти военных, многое поменялось. «Монолит» был разгромлен окончательно, и сталкеры потянулись на Север. Одиночки, свободовцы, долговцы и даже бандиты. Как и на станции «Янов», в старом здании прачечной царила нейтральная атмосфера. Оно преобразилось, превратившись не то в бар, не то в отель. На первом этаже люди пили, ели, делились последними новостями и сплетнями, а на втором – спали. За символическую сумму можно снять койко-место. И прачечная получила название «Грязное бельё», и это имя идеально отражало суть места. Здесь смешивались судьбы, помятые, как выцветшие простыни. Каждый, кто приходил сюда, нёс с собой тёмные пятна, свои грехи и тайны, которые жизнь не могла отстирать. Здесь никто не ожидал чистоты, никто не пытался избавиться от грязи, наоборот, с каждым стаканом пива и каждым проигранным рублём в карты, становилось понятно: очистить совесть и тело от всего, что накопилось, невозможно. Всё равно останется хотя бы пятно. Как бы ты ни старался.

Пространство первого этажа было тесным из-за людей, которые стояли за высокими столиками. Столики были разными: металлические, деревянные, найденные в домах или сделанные самостоятельно. Стены были увешены заплесневелыми картинами, плакатами, сорванные из припятских квартир, рисунками, которые рисовали сами сталкеры на бумаге. На полу лежали ковры, рваные, с ворсом, который повидал множество ног и, конечно же, последствий пьянок. Рвота, кровь, моча, отбеливатель - что только не въелось в ткань. Душок стоял удручающий, но все к нему привыкли. В Зоне повсюду удручающе пахло.

На одной стене висел старый телевизор с потрескавшимся экраном. Ещё месяц назад он показывал картинку, но сейчас использовал как элемент декора. В гневе пьяница кинул в него кружку, и экран зарябил, начал показывать полосы, а потом и вовсе выключился. Барная стойка - обломанная и потрескавшаяся, - была занята несколькими сталкерами, которые, куря, играли в карты или громко обсуждали последние события в Зоне. Рядом с ними стоял старенький магнитофон, который проигрывал музыку, и их шутки заглушались пением Пугачёвой.

Внутри постепенно темнело. Майское солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в багрово-красные оттенки. Иван Иваныч стоял у высокого столика, старый одиночка с проплешинами на голове. Остатки седых волос ярко контрастировали с его тёмными глазами, слегка печальными и задумчивыми. Его голова была повёрнута к окну, он смотрел на закат, и он видел в нём нечто иное, чем просто небо. Погода сегодня была хорошая – солнечная и тёплая. Облака были кучерявыми, словно брюхо, вспоротое и разорванное. Закатные лучи были как мёртвая кровь, застывшая на белом теле.

Иваныч не мог отделаться от мысли, что эта картина не сулит ничего хорошего. Он видел в небе не просто природу, а символ, предупреждение о скорой смерти.

Иван Иваныч всё смотрел в окно, на небо. Он не в первый раз замечал, как облака начинают сгущаться и принимать странные формы. Он всегда в них что-то видел: баранов, котов, разорванные тела. Иван не мог объяснить почему, но с детства ощущал нечто зловещее в этом явлении. В его родном селе, когда он ещё был мальчишкой, старики говорили, что такие облака предсказывают беду. И они не ошибались. Всё, что случалось в те дни, когда небо приобретало такой вид, оканчивалось трагедией. Соседская корова сдохнет, сгорит чей-то дом, кто-то заболеет... он не исключал того, что облака такими могли быть и в те дни, когда ничего не происходило. Но эти дни ему не запомнились, ему всегда почему-то запоминалось что-то плохое.

Иваныч часто вспоминал, как старики в его селе говорили, что облака "сжимаются", как умирающий человек выдыхает в последний раз. Он был совсем маленьким, когда ему это говорили. Наверное, такие жуткие слова настолько повлияли на неокрепшую детскую психику, что он нёс с собой эти ассоциации до сих пор.

Теперь, стоя у окна, Иваныч ощущал, как его тело наполняется тревогой. Руки слегка потряхивало, из-за тремора голова ездила взад-вперёд, как у голубя. Те же самые облака - разорванные, как вывернутая шкура.

— Не к добру, не к добру это... — проворчал он, упираясь рукой в повисшую, как у бульдога, щёку. Его голос всегда дрожал, а вторая рука сильнее сжала гранённый стакан, наполненный чаем из пакетика. Он будто слышал шаги смерти за спиной, которые были всё ближе, и Иваныч обернулся.

Мимо прошёл какой-то незнакомец - низкий, но крупный. Он шёл быстро, не обратив на Иваныча ни малейшего внимания. Но старик следил за ним. В голове застряла мысль: «а не следят ли за ним?». Но незнакомец так и не обернулся: он заказал коричневую бутылку пива, угнездился на стул неподалёку и начал читать журнал с полуголой тёткой на обложке.

Вокруг кипела жизнь: разговоры, смех, музыка из магнитофона. Но Иваныч уже не слышал этого. Всё вокруг начало размываться, как вода, через которую едва виден берег. Он не замечал ни грязных стен, ни пьяных сталкеров, лишь один человек, который зашёл и теперь сидел на стуле. Его движения были медленные, спокойные. Он плевал на палец и перелистывал страницы. Облизывал губы после пива, увлечённо разглядывал картинки. А Иваныч пялился на него, как маньяк.

Далеко у барный стойки раздался возмущённый голос, который привёл Иваныча в чувства:

— Ах ты гнида! Мухлюешь, это вообще не по-пацански!

Кто-то захохотал, кто-то захрюкал.

Иваныч проморгался, потряс головой и стыдливо отвернулся к окну. А то ведь правда, как маньяк пялится. А он не маньяк!

К стене, возле окна, была прислонена пушка Ксюши — огромная снайперская винтовка. Иваныч всегда удивлялся, как эта худая девчушка умудряется управляться таким оружием. Казалось, что в её тонких руках, оружие превращалось в пёрышко, и Ксюша была мастером в своём деле. Прозвище у неё ещё странное такое... Яга. Старик хмыкнул.

Из колонок вырывалась песня Пугачёвой, а кто-то сзади на полном серьёзе обсуждал, как он якобы встречался с девушкой в Саркофаге, и как ей там не понравилось. Все мозги вынесла, а он ведь старался устроить романтический вечер!

— Мишаня, все бабы дуры, — поддержал его товарищ. – Я бы кипятком ссался, если бы меня в Саркофаг привели.

Далёкий смех сталкера, его хриплый, сдавленный, добавлялся в эту какофонию. Ткань на кресле шуршала, кто-то продолжал петь, напевая какие-то фразы. Но Иваныч уже не обращал внимание на это. Он позабыл и о сталкере с журналом.

Опять что-то грохнуло. Иваныч обернулся и увидел, как в помещение с улицы ввалился его знакомый – Уэйн. Он резко открыл металлическую дверь, и та с грохотом врезалась в стену. Молодой одиночка, ещё совсем парень, но уже с такой внешностью, что не сразу поймёшь, сколько ему лет. У него была широкая, спортивная фигура, плоский живот, но лицо, несмотря на всё это, будто детское. Округлая челюсть, пухлые щёки с недельной небритостью и огромные глаза, как у телёнка.

Тёмные волосы, словно воронье крыло, торчали во все стороны, как иголки у ёжика. В целом, Уэйн напоминал ёжика - снаружи колючий и готовый вцепиться в кого угодно, но внутри как-то странно уязвимый, будто ему не хватает чего-то, чтобы быть целым. Он был молчаливым, редко говорил, почти не улыбался. Зато его движения всегда были резкими, как у атакующей змеи, и когда он входил в помещение, казалось, что весь воздух вокруг него напрягался.

Он держал в руках огромную коробку. Его бледная кожа покраснела от потуги, он хмурился и сжимал губы. Уэйн окинул взглядом помещение, будто искал кого-то, и его взгляд остановился на Иван Иваныче. Он пошёл к нему. Уэйн проходил мимо сталкера с журналом, и он на пару секунд задержал взгляд на страницах. Незнакомец будто почувствовал это, поднял голову, и его щёки в миг стали пунцовыми. Он резко закрыл журнал, а Уэйн на мгновение улыбнулся - ехидно так. хитро.

Уэйн приблизился к Иван Иванычу и с грохотом поставил ящик на пол.

— Сапёр уже там, — тяжело выдохнул Уэйн. — Там всё в минах, растяжках. Он над ними колдует.

— Уже... — произнёс Иваныч. — Я Ксюшу жду.

Уэйн кивнул. Он вытер со лба капли пота. Воцарилось молчание.

— А что в ящике?

Уэйн поднял крышку. Внутри, на серой ткани, затянутой в пакеты, лежали защитные фильтры, новые контейнеры для артефактов и образцов, детекторы, патроны...

— Ничего необычного. Безопасность превыше всего, сам понимаешь.

— Угум... — издал Иваныч, потирая подбородок, с недовольным взглядом скользнув по ящику. Вновь молчание, но на этот раз оно ощущалось тяжёлым. Иваныч попытался подавить дрожь в руках, волнение будто давило на грудь.

— Ты не передумал? — всё-таки спросил он, стараясь не выдать сомнений в голосе.

Уэйн, не поднимая головы, отрицательно качнул головой. Он не был разговорчивым, но его взгляд скользнул по Иванычу.

— А он там один? — спросил Иваныч, резко сменив тему, хотя и сам понимал, что ему нужно что-то большее, чем просто этот обмен фразами.

— Кто? — Уэйн поднял голову, не сразу осознавая, о чём речь.

— Сапёр, — уточнил Иваныч.

— Нет. С Глебом.

— Ясно-ясно...

Уэйн опустился на корточки перед ящиком. Он начал складывать вещи в рюкзак, разгрузку.

— Я помогу, не складывай всё, — сказал Иваныч и пошёл к нему.

Иваныч сел на корточки рядом с Уэйном, взял из ящика несколько пачек патронов и начал укладывать в сумку. Его старые руки, покрытые пигментными пятнами и тёмными волосами, слегка тряслись и двигались неуверенно.

Глеб. Глеб Молния. Его сын. Упрямый, как и Иваныч в своё время. С каждым сложенным патроном Иваныч не мог не думать, что всё это может закончиться катастрофой. Что, если всё пойдёт не так? Что именно с ними случится? В голову лезли навязчивые мысли, от которых Иваныч не мог отделаться.

Глебу тогда было лет десять. Он только что научился кататься на велосипеде, и, как многие дети, был горд собой, уверен, что способен на всё. Тогда, на старой грунтовой дороге, что вела через лесок, Иваныч помнил, как Глеб стремглав мчался. Он не замечал ни ям, ни камней. И тогда, прямо на повороте, Глеб врезался в старую корягу. Велосипед перевернулся, а Глеб приземлился в грязь с таким грохотом, что Иваныч чуть не упал в обморок. Но, вместо того, чтобы заплакать или попросить помощи, Глеб вскочил на ноги и громко рассмеялся. Он был весь в грязи и кровоточащих ссадинах.

— Ну вот, — сказал он, вытирая грязь с лица. — А я же говорил, что могу!

Иваныч, стоя в стороне, смотрел на сына, и сердце его сжалось. Этот взгляд Глеба был таким уверенным, что даже в тот момент, несмотря на падение, Иваныч знал: мальчик был готов идти вперёд, не оглядываясь.

Иваныч почувствовал, как на сердце стало тяжело. Он вздохнул, стиснув зубы. Уэйн заметил, как старик замедлил движение, его лицо стало угрюмым.

— Всё пройдёт нормально. Глеб будет не один. Он будет с нами.

Иваныч взглянул на него, но не сказал ничего. Он знал, что Уэйн пытается успокоить его, но успокоить старика мог лишь отказ Глеба от ходки. Уж слишком много видел он за эти годы. Знал, что спуск в лабораторию заканчивается чаще всего плохо, чем хорошо. Они не избранные. Всё закончится плохо. Не просто же так он видел в облаках разорванное брюхо.

Они продолжали укладывать патроны. Уэйн, казалось, не беспокоился. Его руки двигались быстро, без остановки, и взгляд оставался твёрдым. Он был спокойным, как будто Зоня - его второй дом. Эмоции не имели здесь никакого смысла - они были лишь обузой. Уэйн хорошо знал: мысли о том, что может случиться, сжирают. Беспокоиться заранее - это только настроение себе портить.

Но Иваныч заметил, что лицо Уэйна, обычно бесстрастное, теперь едва дрожало. И это был не страх, а скорее усталость, сочетание напряжения и какого-то угрюмого предвкушения.

Раздались лёгкие шаги. Сталкеры обернулись. Ксюша подхватила в руки винтовку и пошла к ним, слегка виляя мальчишескими бёдрами. Она была высокой, но очень худой - сталкерский комбинезон висел на ней, как на вешалке. Ей бы больше подошло прозвище "Костлявая". Её взгляд был отрешённым, будто она находилась в другом мире, но на лице застыла мягкая улыбка, когда она увидела Уэйна. У неё были пушистые волосы, как у бабы Яги. Она торчали во все стороны, слегка вились, но больше пушились. Она собирала их хвост сзади – он был очень объёмным. Спереди она повязывала зелёную бандану, чтоб убрать непослушную чёлку и открыть вытянутое лицо. Ксюша не была ни красавицей, ни уродиной – она была девушкой, которую медленно замучивала Зона.

На неё пялились обитатели бара. Не всегда в Зоне девушку встретишь, тем более так близко. Некоторые сразу же оценили её фигуру, другие пялились на пушистые волосы - они правда были необычны, мало людей с такими волосами, особенно в Зоне.

— Слышь, братан, она как в мешок залезла, — фыркнул какой-то сталкер, глядя на комбинезон Яги, висевший на теле, как тряпка.

— А мне нравится. Люблю высоких тёлок, — не поддержал его второй, мечтательно пялясь на Ягу.

— А мне нравятся бабы, как Рианна. Чтоб жопа – во-о-о, — протянул сталкер и развёл руки в стороны, будто показывает не размер человеческого зада, а багажник автомобиля.

— Зато ты им не нравишься.

Другие из-за стойки не сдерживали улыбок. Видимо, кто-то из них давно не видел девчонок в таких местах. Все привыкли к каменным лицам и неулыбчивым мужикам, но Ксюша была живым напоминанием о чём-то, что не должно было существовать в этом аду.

Яга остановилось рядом со своими друзьями, и её взгляд задержался на лице Уэйна – она вглядывалась в его большие, телячье глаза. У неё у самой глаза были большие, но впалые глубоко в глазницы. Когда она не была такой худой, это выглядело красиво, а сейчас даже немного жутко. Ксюша всегда была склонна к худобе, её природа наделила фигурой, как у пацана, и это её подходило. Но с годами Зона сделала своё дело: лишила жировых запасов, её тело стало выглядеть, как обтянутые кожей кости, а кожа сама по себе стала серой и бледной, как воск. Лицо, когда-то мягкое и круглое, теперь стало угловатым, с острыми скулами, напоминающими костяную маску. Её шея была длинной, изящной, но слишком тонкой, что только подчёркивало хрупкость её тела. И хоть она носила комбинезон, что скрывало большую часть тела, в нём она выглядела как подросток в слишком большом для него наряде — болтающимся и пустым.

Поэтому её не хотели брать с собой. Но Яга настояла, не отставала, и сталкерам пришлось согласиться. Но её взяли в роли снайпера на крыше.

Ксюша продолжала смотреть на Уэйна. Он был таким спокойным, таким уверенным в себе. Для неё он был... не живым, но и не мёртвым. Его лицо было как маска, искусно вылепленная из камня. Она пыталась найти в его глазах хоть какую-то слабость, хоть какую-то трещину, но так и не смогла. Этот человек мог бы выжить где угодно, при любых обстоятельствах, и не сдвинул бы бровью.

Уэйн вопросительно вздёрнул брови, и Яга отвела в сторону смущённый взгляд. Она тихо кашлянула.

— Готовы? — спросила Ксюша. — Я готова, нашла рации и место, где я смогу за округой наблюдать, пока вы будете там шляться.

— От них не будет толка, — сказал Уэйн с каким-то усталым спокойствием.

— От раций чтоль? А почему нет?

— Мы будем под землёй.

— Но мы ведь договорились! Я что, зря с торговцем флиртовала?! — её голос сорвался, обостряясь до тонкой пронзительности. — Он чуть три шкуры с меня не содрал за эти рации!

— Я не договаривался, — Уэйн пожал плечами, как всегда безразлично. — Это всё Сапёр. Я сразу сказал, что не стоит.

— Он хотел перестраховаться, — вставил Иваныч, чуть скрипнув зубами.

— Зря потратили деньги, — продолжил Уэйн, не меняя интонации, словно его слова вообще не касались Ксюши. Она, не в силах сдержаться, отреагировала мгновенно.

Её лицо сразу стало напряжённым, сдержанная ярость проступила на щеках. Губы сжались в тонкую линию, словно её слова были лезвием, а взгляд стал холодным, пронизывающим, как сталь.

— Только зря деньги потрачены. Под землёй рации – бесполезный мусор, — продолжал настаивать на своём Уэйн, и от злости лицо Ксюши превратилось в нечто жёсткое и хищное. Её тонкие губы сжались в узкую линию, а уголки рта скривились в агрессивной усмешке. Взгляд стал холодным и острым, словно нож, а на лбу появились глубокие морщины, придавая лицу выражение, будто оно готово вот–вот прорваться через весь этот мрак и броситься на кого–то. В её глазах мелькнуло неистовство, как у зверя, загнанного в угол, а её дыхание стало глубже, резче, почти слышно.

— Блять! — гаркнула она. — Ты хочешь сказать, что я зря старалась?

— Да, — кивнул Уэйн. — Ты и сама должна была это понимать.

Слова Уэйна звучали для Яги, как ножи, и Иваныч это понимал. Благодаря своему большому жизненному опыту, он видел, что Ксюша в него влюблена, но Уэйн этого не видел или делал вид, что не видит. Или он видел и вёл себя так специально, чтоб она отстала? Или по–другому не мог?

— Чё ты, а?! — продолжала кричать она. — Ну чё ты, а?! Неужели так тяжело похвалить меня за старания?! Я не хочу, чтоб вы там сдохли! Вдруг, блять, мерки припрут, а без раций я вас точно не смогу предупредить! — она сделала шаг вперёд, опустила голову и вытаращилась на сидящего на корточках Уэйна. Она была готова рвать и метать, но что–то сдерживало её.

— Поэтому мы ночью идём, — тем же холодным тоном произнёс Уэйн. Он выпрямился, подхватив забитый рюкзак и повернулся к Ксюше. Он был чуть ниже неё – всего лишь на сантиметра два, да и то из–за того, что на ней были берцы с более высокой подошвой, чем у Уэйна. Но он был шире, особенно в плечах и запястьях. Её же запястья были такими тонкими, что Уэйн боялся за них хватать, чтоб не сломать. — Даже если они придут, ты не сможешь нас предупредить.

Иваныч выпрямился следом.

— Знаете, — вмешался он слегка наклоняясь вперёд, как будто рассказывая тайну, — Сумерки – это время, когда живое переходит в мёртвое. Бесы, они именно тогда выходят наружу, а ночь... Ночь – их время. Мы–то войдём, а вот выйдем ли – другой вопрос.

— Старый, ты ебанулся? — вытаращилась на него Ксюша. Её голос был низким и раздражённым, но что–то в нём всё же было – лёгкий страх, который она, возможно, сама ещё не осознала.

Уэйн хмыкнул, но ничего не сказал. Он не был суеверным, не верил в призраков и духов.

Иваныч пожевал губами, изогнув старые брови. На его лице отразилась грусть, будто он не просто рассказывает, а предупреждает.

— Может и ебанулся, — ответил он, смотря Яге в глаза. Он видел, как злость сменилась тревогой. — Была такая история, я домой с пьянки возвращался. В сумерках. И вот иду я, а вокруг тишина. Никаких звуков, даже ветра не было. Смотрю – на мне тень какая–то странная, не от меня. И тут, как шорох, как шёпот... понимаете? Шёпот, который ни разу не прекращается. Я останавливаюсь, а шёпот всё нарастает. Я думаю, что у меня уже крыша едет...

Иваныч замолчал, его глаза потускнели, будто он вспоминал тот момент, а потом добавил, понижая голос.

— И тут вдруг из темноты тихий смех. Мужской, женский. Я оглядываюсь – и вижу, стоят три фигуры. Не мертвецы какие–то, не монстры, нет. Они стояли, как люди. Но глаза у них были как у тех, кто уже не живёт. Я не сразу понял, что это они. Они смеялись, вокруг тишина, лишь смех их. Я стоял, как вкопанный, не мог двинуться. Смех их был странный какой-то, будто не от души.

Уэйн шмыгнул носом. Ксюша поджала губы, а Иваныч продолжал рассказывать, закрыв глаза, будто снова проживал этот момент.

— И вот я стою, в ужасе, а они всё смеются. Знаете, как бывает, когда в какой–то момент тебе становится слишком спокойно и тревожно одновременно? Когда тишина сама по себе пугает больше, чем любой шум. Так вот, я стоял и думал, может, это просто бред какой–то. Но инстинкты говорили, что нужно уходить, уходить быстро.

Иваныч потёр подбородок, тяжело вздохнул.

— В какой–то момент смех прекратился, и они исчезли. Но не так, как исчезают тени. Они просто растворились в темноте, как будто никогда и не были. И, знаешь, я так и не понял, кто это был. Бесы? Духи? Или просто люди, которые погибли, но не ушли от нас? Я так и не узнал, но те глаза... я никогда их не забуду.

— Ты закончил? — спросил Уэйн, всё так же холодно, но взгляд его скользнул в сторону, как будто он внезапно почувствовал какое–то неудобство. – Нам пора.

Иваныч кивнул, вновь взглянул на Ксюшу. Она заметно побледнела, её плечи слегка тряслись, губы всё ещё поджаты.

— Бредятина, — фыркнула она и пошла на выход.

Уэйн молча наблюдал за её уходом, а Иваныч не мог удержаться.

— Зачем ты так с ней? – спросил он. — Ты же ей нравишься.

Уэйн на мгновение замер, его взгляд стал ещё более холодным, а потом, немного покачав головой, он ответил:

— Мне всё равно, — его голос был равнодушным, но в глазах скользнула тень чего–то, что Иваныч сразу не понял.

Иваныч молчал. Он давно уже научился читать людей по их реакции, но вот с Уэйном было сложно. В его глазах скрывалась такая бездна, что порой казалось, там нет места ничему человеческому. Но Иваныч знал одно: каждому в этой Зоне нужно хоть немного того, что делает его человеком.