S.T.A.L.K.E.R. По ту сторону жизни.

Рассказ-приквел

Цикл «S.T.A.L.K.E.R. SIN»

По ту сторону жизни

Слышь, прячущийся! Да-да, ты, любитель металлолома. Тот самый, который сидит за раздолбанным ЗИЛом и думает, что если ты мутант с телекинезом, то ты невидимка. Я тебя уже час пасу.

Вообще, ситуация идиотская. Я пришёл на Свалку не за тем, чтобы играть с тобой в гляделки. Мне нужен артефакт. Желательно «Выверт», желательно целый и желательно чтобы он сам запрыгнул ко мне в рюкзак, потому что лезть в ту самую воронку, где он лежит, мне ой как не хочется. Там «Жадина» какая-то нехорошая разрослась.

Но вместо того чтобы рисковать здоровьем, я стою тут и смотрю на твой цирк. Ты кидаешься банками. Серьёзно. Ты, мать твою, Бурер! У тебя телекинез такой силы, что ты можешь машину перевернуть, судя по слухам. А ты используешь этот дар, чтобы швырять консервные банки в сторону аномалии «Водопад».

И ведь не попадаешь, главное! Вот это больше всего бесит. Ну кинул бы прицельно, я бы хоть уважение испытал. Мол, да, чувак, ты красавчик, тренируешься, меткость повышаешь. А то «бах-бах» — и мимо. Твой телекинез работает по принципу «лишь бы шум стоял». Как будто у тебя невидимые руки с артритом, и ты пытаешься попасть в унитаз после литра зоновского самогона.

Вот эта банка из-под сгущёнки, которая сейчас просвистела у меня над ухом... Ты серьёзно? Если ты хотел меня прикончить, то ты бы уже раз пятьдесят промазал. Если ты хотел меня напугать — я сталкер со стажем, меня пугают только пустые патроны и отсутствие тушняка. Если ты так заигрываешь... Ну, это печально, чувак. Даже у мутантов должен быть вкус.

«Меня, кстати, SIN зовут, — говорю я, протягивая руку. Он на руку не смотрит. Ну и ладно. — Только не надо в обморок падать и читать отходную молитву, ладно? Я знаю, что обо мне говорят».

А говорят обо мне многое. Сталкеры при виде меня замолкают на полуслове. Торгаши отводят глаза. А новички вообще норовят перейти на другую сторону улицы, делая вид, что очень заняты разглядыванием своих ботинок.

Почему? Да хрен его знает. Может, потому что от меня реально веет холодом. Не в переносном смысле — в прямом. Люди говорят, что когда я захожу в помещение, температура будто падает на пару градусов. Или это просто сквозняки в зоновских подвалах? Не знаю.

Главное — никто никогда не посмеет меня выгнать. Скажут шёпотом за спиной: «SIN пришёл... грешник... проклятый...» А в лицо — улыбаются и здороваются за руку. Потому что знают: если я где-то лишний, я сам уйду. А если меня попробовать вытолкать... Ну, был один случай на «Ростке». Торгаш решил, что я слишком долго стою у прилавка и мешаю покупателям. Попросил «освободить проход». Я освободил. На неделю. Он потом сам приполз извиняться с ящиком тушняка. Больше не просит.

А мутанты... С мутантами вообще отдельная песня. Они ко мне относятся... как к своим, что ли? Не нападают. Собаки пробегают мимо, даже не рычат. Контролёры смотрят с интересом, но в голову не лезут. Кровососы, которые обычно орут как резаные, при виде меня просто замирают и стоят столбом, пока я не пройду.

Сталкеры думают, что я продал душу Зоне. Или что я сам стал полумутантом. Легенды ходят одна страшнее другой. Проклятый SIN, Грешник, человек, которому сам ад руку пожал.

А я просто Сиваков И. Н., если полностью. Из-под Смоленска я. Люблю пельмени, ненавижу, когда в консервах попадается кость, и до сих пор не понимаю, как я вообще до сих пор жив.

Хотя нет. Вру. Понимаю. И это понимание хуже любой легенды.

«Ты знаешь, Бурер, — говорю я, глядя на угли костра, — а ведь я тоже мог бы сейчас сидеть где-нибудь и кидать банки. Если бы не один случай».

Я замолкаю, потому что воспоминания накатывают всегда неожиданно. Как выброс. Только без сирены.

...Я был зелёным. Совсем. Пришёл в Зону за длинным рублём, как и все. Наслушался баек про артефакты, про лёгкие деньги, про то, как сталкеры живут красиво и умирают молодыми. Про смерть я как-то не думал. Мне было двадцать, я был бессмертный.

Подрядился в команду к троим опытным. Ну, как опытным — бывалым. Кожей чуял, что мужики те ещё жлобы, но деньги нужны были позарез. Отец тогда сказал: «Самая страшная вещь в жизни — это чувствовать, что ты кому-то должен. Оно сжирает изнутри быстрее радиации». Я не послушал. Деньги взял. Влез в долги. И пошёл в Зону.

Первые дни меня гоняли как молодого. «Иди первым, проверяй аномалии». «Полезай в ту дыру, там артефакт, а мы прикроем». «Не бойся, это учебная тревога, просто привыкай». Я был щитом. Живым щитом. И только потом, когда уже поздно было, понял, что на сталкерском сленге я был просто «отмычкой». Одноразовый новичок. Дешёвый расходник.

В тот день мы нашли гнездо «Вывертов». Три штуки в одной аномалии. Жирный куш. Я полез первым, как обычно. Достал два, полез за третьим — и тут аномалия сработала. Рванула так, что меня откинуло метров на десять. Очнулся — голова пробита, ноги перебиты, кровища хлещет так, что земля вокруг красная.

Мужики подбежали. Стоят, смотрят. У одного в глазах — страх, у второго — злость, у третьего — равнодушие. Прикидывают, тащить меня или нет.

«Ребята, — шепчу я, — я заплачу. У меня на базе три „Выверта“ схоронено. Заберите, только довезите до „Ростка“».

Они переглянулись. Начали спорить. В итоге решили тащить. Связали самодельные носилки из курток и арматуры, поволокли. Я висел между жизнью и смертью, но надеялся. Думал: довезут, спасут, отблагодарю.

А потом запищали КПК.

Выброс.

Я этот звук никогда не забуду. Сначала тихий писк, потом вой сирены, потом голос сталкерского радио: «Внимание! Зафиксирован выброс повышенной мощности! Всем немедленно в укрытия! Повторяю — всем!»

Они остановились. Опустили носилки. Я увидел их глаза и всё понял.

«Мужики, — закричал я, — не бросайте! До укрытия далеко! Тащите! Я лёгкий! Я заплачу! Всё отдам!»

Они не смотрели на меня. Смотрели на небо, которое уже начало заливаться багровым. На горизонте встала стена огня и ветра. Молнии били в землю так, что воздух вибрировал.

«Не успеем, — сказал старший. — Он всё равно не жилец. Пошли».

«Стойте! — орал я. — Зона вас проклянёт! Если бросите — я вернусь! Слышите?! Я вернусь и найду вас!»

Они побежали. Даже не обернулись. Просто смылись, как крысы с тонущего корабля. А я остался лежать с пробитой головой и перебитыми ногами посреди Зоны, а на меня надвигался конец света.

И знаешь, Бурер, что самое смешное? Я не испугался. Нет. Страх ушёл. Осталась только злость. Такая дикая, лютая злоба, что я, наверное, впервые в жизни понял, что такое настоящая ненависть.

Я пополз.

Да, я полз. На локтях. Оставляя за собой кровавый след из разодранных в мясо рук. Полз, матерясь, плача и обещая себе, что если выживу — найду их. Всех. Даже если Зона сожрёт меня заживо, я сначала сожру их.

И пока я полз, я молился. Не Богу. Кому мне было молиться? Богу в Зоне делать нечего, он сюда не заходит. Я молился Зоне. Кричал в небо, в этот багровый ад, который уже накрывал меня тенью:

«Зона! Слышишь?! Дай мне шанс! Я отомщу! Я заплачу! Только дай дожить! Я буду твоим! Я сделаю всё! Только не дай мне сдохнуть здесь, как собаке!»

И Зона... услышала. Или мне так показалось.

Впереди я увидел нору. Небольшая яма, глубокая от силы полметра. В неё можно было засунуть только полтела. Рядом валялся труп снорка. Мёртвый, свежий, ещё тёплый.

Я подполз. Мысли метались: «Залезу — закрою полтела. Остальное снаружи. Бесполезно. Но если не залезу — сдохну точно. А если накрыться снорком? Гнилой, вонючий, но хоть что-то».

Я залез в нору. Ноги остались снаружи. Кровь хлестала, силы уходили. Я протянул руки, ухватил тушу снорка и навалил её на себя. На ноги. На вход в нору. Запечатал себя этой вонючей тушей, как консервную банку крышкой.

И тут началось.

Выброс — это не просто вспышка и ветер. Это ад. Полный, концентрированный, персональный ад. Сначала пришла волна. Она ударила так, что я чуть не вылетел из норы обратно, хотя весил снорок прилично. Потом — жар. Такой, что воздух закипел. Потом — холод. Такой, что зубы застучали, хотя челюсть была сведена судорогой. Потом — боль.

Голова... Бурер, ты не представляешь, что такое головная боль во время выброса. Это не мигрень, не похмелье. Это будто тебе в черепушку засунули раскалённый штырь и начали медленно проворачивать. Я орал, но звука не было. Воздух дрожал, земля ходила ходуном, а в голове взрывались фейерверки.

Я терял сознание и приходил в себя. Снова и снова. Каждый раз думал: «Всё, это конец». И проваливался обратно в темноту.

А последняя мысль перед тем, как отключиться окончательно, была не про месть. Не про злость. А про отца. Про его слова. И про дурацкие деньги, из-за которых я сюда попал.

«Зачем я взял эти деньги? Зачем...»

Тишина.

Я открыл глаза и не понял, жив я или нет. Темнота. Теснота. Вонь дохлятины. Голова кружится, но в ушах больше не звенит. Снаружи тихо.

Я жив.

Я откинул тушу снорка, выполз из норы, держась за голову. Голова... болит, но терпимо. Ноги... Я встал. На ноги. На свои ноги, которые были перебиты в хлам. Я просто встал и пошёл.

Сначала я не понял. Шёл как зомби, шатаясь, хватаясь за воздух. Мысли путались. «Может, я и есть зомби? Зомби-сталкер? Ходячий мертвец? Но зомби же не думают... Или думают? Ладно, потом разберусь».

Мимо пробежала собака. Обычная зоновская дворняга, мутировавшая, с горящими глазами. Она пробежала в метре от меня и даже не рыкнула. Просто пробежала дальше, как будто я был деревом или камнем. Странно.

Я нашёл осколок стекла, поднёс к лицу. В отражении — я. Весь в крови, грязи, но я. Только волосы... Волосы стали седыми. Полностью. Будто их инеем присыпали.

И тут до меня дошло. Я ощупал голову. Там, где была рваная рана, — только тонкая линия шрама, спрятанная под волосами. Я опустил руки к ногам. Нащупал, сжал. Целы. Работают.

Я иду.

Я жив.

Но этого не может быть.

И тогда я вспомнил. Свою молитву. Свой крик. Своё обещание Зоне. И понял, что оно чего-то стоило. Чего-то, что я пока не осознаю.

Я побежал. Не пошёл — побежал, как зверь, как раненое животное, которое забыло про боль. Я должен был найти их. Тех троих. Прямо сейчас. И нашёл.

Через полкилометра.

Они лежали на открытом месте. Три трупа — их явно настиг выброс. Я смотрел на них и не чувствовал ничего, кроме пустоты. Лица застыли в жутких гримасах, глаза будто выжгли изнутри. Они умирали долго и больно.

Я стоял над ними и думал: «Зона... я же просил дать мне сделать это самому. Я хотел их найти. Хотел посмотреть им в глаза. А ты... ты забрала их у меня. Спасибо, конечно, но... это должен был сделать я».

Собака, которая бежала за мной всё это время, спокойно подошла к трупам и начала жрать. Прямо при мне. Я тронул её за голову — даже не рыкнула, только заворчала, мол, не мешай, людоедство — дело тонкое.

«Кушай, — сказал я. — Ты это заслужила. И они заслужили».

Я собрал с них вещи. Оружие, броню, артефакты. Всё, что они успели нахапать, пока меня гоняли как отмычку. И пошёл на базу.

«Вот так, Бурер, — закончил я, отхлёбывая остывший чай. — С тех пор мутанты меня не трогают. Сталкеры боятся до дрожи в коленях. А я хожу и думаю: то ли Зона меня пометила, то ли я действительно теперь сам немного... не человек».

Я посмотрел на Бурера. Он стоял за машиной неподвижно, но я почувствовал не страх, не агрессию. Понимание?

«Ты, я слышал, тоже раньше человеком был, — сказал я тихо. — Аномалия тебя скрутила, перемолола и выплюнула таким. Не мог же ты взяться из ниоткуда, верно?»

Он молчал. Конечно, молчал. Но мне показалось, что его телекинез слегка колыхнул воздух вокруг нас. То ли согласие, то ли грусть.

«Рассказать не можешь, понимаю, — вздохнул я. — Я и сам до конца не понимаю, как я здесь».

Вот ты думаешь, мне легко? Ты сидишь тут, мутант, в своей экологической нише. У тебя нет проблем с кредитами, тебе не надо покупать новые батарейки для детектора, и ты никогда не опаздываешь на электричку до Москвы, потому что электричек тут нет. А я? Я хожу по Зоне, ищу артефакты, которые, кстати, даже не всегда можно продать, потому что перекупщики — те ещё жулики. Избегаю аномалий, которые хотят меня скрутить в узел. И всё это ради того, чтобы вечером сидеть в тёмном углу, пить растворимый кофе и слушать байки сталкеров.

А ты сидишь тут, как космонавт, застрявший на орбите помойки, и кидаешь банки. Ты — как живой укор всем нам. Вместо того чтобы развивать свой суперскилл, спасать котят из аномалий или, на худой конец, воровать колбасу у торгашей, ты играешь в «городки» консервами.

Стоп. Банка летит. Но не в меня. Снова в «Водопад». Слушай, может, хватит? Это не игрушки. Там гравитация с ума сходит. Если ты выведешь её из себя, она плюнет в ответ радиоактивной жижей, и нам обоим будет весело. Мне — совсем не весело.

«Эй!»

Банка упала. И ничего. Тишина. Обычно после такого или грохот, или свет, или ещё какая-нибудь чертовщина. А тут просто банка утонула. Как-то обидно, да? Как будто весь день простоял в очереди за пивом, а оно закончилось.

«Ну и зачем ты это сделал? — спрашиваю я в пустоту. — Хотел проверить, работает ли аномалия? Работает, не сомневайся. Но она не фейерверк, она ловушка. Ты бы лучше попробовал ею мутантов глушить. Или, может, помог бы мне достать артефакт. Сила-то у тебя есть, а ума...»

Я замолкаю. Там, за разбитой машиной, что-то шевелится. Неужели я его достал?

Он выходит. Медленно, как будто стесняясь. Огромная туша, кожа отливает синевой в свете луны, глаза горят тусклым огнём. Страшный, блин. Если бы я не знал, что он пять часов долбил банками по кустам, я бы, наверное, испугался. А сейчас смотрю на него и вижу большого застенчивого парня, который не знает, куда деть свои «руки».

«Присядешь?» — киваю на бревно рядом с моим костерком.

Он молчит. Конечно, молчит. Буреры не говорят, они гипнотизируют или кидаются предметами. Но он садится. Садится, и от этого зрелища у меня даже челюсть отвисает. Он же огромный! Бревно под ним жалобно скрипит.

«Чай будешь?» — спрашиваю я, доставая термос.

Он смотрит на термос, потом на меня, потом снова на термос. В его глазах — борьба вселенского масштаба. Хочет ли Бурер чаю? А если я его отравлю? А если это подстава? А может, он вообще кофеин не переносит?

Я наливаю себе в кружку. Отпиваю. Демонстрирую, что чай безопасен. Потом наливаю в пластиковый стакан (специально для таких случаев вожу с собой, вдруг кого встречу) и ставлю на землю между нами.

Он тянет руку... нет, не руку, а свою когтистую лапу к стакану. Телекинезом. Стакан аккуратно, не пролив ни капли, поднимается в воздух и парит прямо перед его мордой.

Я сижу, офигеваю. Вот это сервировка! Вот это я понимаю — класс. А я со своими руками всё проливаю, пока по Зоне шастаю.

Он пьёт. То есть, я не знаю, как это назвать. Жидкость просто исчезает из стакана. Испаряется, что ли? Потом стакан так же аккуратно возвращается на землю.

«Ну как? — спрашиваю я. — Мой фирменный, с чабрецом. Бабушка собирала».

Тишина. Он смотрит на меня, и вдруг я чувствую... мысль? Нет, скорее, эмоцию. Лёгкое любопытство и... одобрение? Вот это да. Мой чай оценил монстр с телекинезом. Бабушка была бы горда. Хотя она, наверное, в гробу бы перевернулась, узнав, кому я его наливаю.

«Слушай, — говорю я, чувствуя странную связь. — У тебя тут, наверное, тоска смертная. Сидишь один, банки кидаешь. Анекдотов никто не травит. А я, может, и не самый весёлый собеседник, но хоть живой человек. Ну, относительно живой. Ну, ты понял».

Молчание — знак согласия. Так говорил один мой знакомый, которого потом убили кровососы. Правда, они тоже молчали.

Я решаюсь на отчаянный шаг.

«Слушай, хочешь, дело предложу? Вон там, за тем холмом, лежит артефакт. „Выверт“. Он под „Жадиной“. А „Жадина“ — она, знаешь, что делает? Она жрёт всё, что движется. Я туда сунусь — и прощай, Сиваков Иван Николаевич. А ты... ты же можешь просто взять его оттуда? Силой мысли? Как банку? Тебе-то „Жадина“ ничего не сделает, ты ж не живой в нашем понимании. Ты же... ну, особенный».

Бурер смотрит на меня. Потом переводит взгляд на холм. Потом снова на меня. И я понимаю, о чём он думает. Он думает: «А что мне с этого будет?».

«А с меня — банка тушняка, — говорю я, выкладывая на бревно последнюю банку. — Свежая. Не то что те консервы, которыми ты кидаешься. Я серьёзно. И ещё чаю налью. Если хочешь, могу сказку рассказать. Про Колобка. В Зоне это звучит особенно жутко, поверь».

Бурер молчит целую вечность. Я уже думаю, что он сейчас встанет и уйдёт, или запустит в меня этой банкой тушняка. Но вдруг я чувствую лёгкое дуновение ветерка. Он смотрит на холм, и я вижу, как его глаза начинают светиться ярче.

Там, вдалеке, над «Жадиной», поднимается пыль. Артефакт, маленький, светящийся шарик, начинает дрожать. Он будто сопротивляется, не хочет покидать своё место. Но Бурер сильнее. Ещё секунда — и «Выверт» вылетает из аномалии, как пробка из бутылки шампанского, и плавно, словно на парашюте, летит к нам.

Он падает прямо в мою протянутую ладонь. Тёплый, слегка вибрирует. Красота!

«Охренеть, — выдыхаю я. — Ты гений! Самый крутой Бурер на Свалке! Самый талантливый! Держи!»

Я кидаю ему банку тушняка. Он ловит её телекинезом, крутит в воздухе, рассматривая, и убирает куда-то в складки своей туши. Наверное, в карман. Если у Буреров есть карманы.

Я наливаю ему ещё чаю. Он пьёт. Я сижу, улыбаюсь, как дурак. У меня в кармане артефакт, за который на Янтаре дадут кучу денег. У него — вкусный ужин. И, кажется, у нас начинает что-то налаживаться.

«Слышь, — говорю я, когда первые лучи солнца касаются Свалки. — А давай дружить? Я буду приходить сюда, приносить чай, тушняк, рассказывать новости. А ты будешь мне иногда помогать с артефактами? Ну, или просто компанию составлять. А то одному, знаешь, тоскливо. А с тобой... с тобой даже молчать интересно».

Бурер медленно поднимается. Бревно облегчённо вздыхает. Он смотрит на меня сверху вниз, и я снова чувствую эту странную эмоцию. Не то чтобы он согласен, но и не отказывается. Он просто поворачивается и уходит обратно за свою машину.

Но на прощание одна из банок, валявшихся рядом, аккуратно подлетает и легонько стукает меня по плечу. Не больно. По-дружески. Оставляя намёк на то, что в следующий раз плата будет выше.

«Договорились, — киваю я вслед. — Пока».

Я собираю манатки, затаптываю костёр и ухожу с ощущением, что день прожит не зря. За спиной раздаётся знакомый стук — банка снова летит в «Водопад». Но теперь я знаю: это не просто кидание, это тренировка. Телекинезу тоже нужно обучаться, и не всё сразу. Молодой ещё, наверное, но уже такой смышлёный. В его случае это жизненно важно, ведь это его единственное оружие и защита.

Плохо будет — банки с арматурой кидать и всё, не будет у меня друга в следующий раз. Сталкеров много, и новые придут, а он у меня такой смышлёный один.

Эххх... Жаль, с собой забрать нельзя. Давно подумываю о собственной базе вдали от всех, сейчас мне эта мысль кажется ещё куда более актуальной. Буду потом ещё больше страха и жути на всех наводить, возвращаясь из Зоны с горами хабара раз в месяц, когда все меня уже по десять раз похоронили. Хех, глупая улыбка растянулась по лицу.

Но это уже совсем другая история...

Вернее, только самое начало. Скоро на Кордон, и мы тут с одним контролёром недавно решили, что монолитовцы слишком много о себе думают. Внушим их лидеру, что он вступил в «Долг», и понаблюдаем. Ахахахааа... Жди!