Саарбрюккен

Тысяча девяностый год от Рождества Христова. Густой утренний туман накрыл германский город Саарбрюккен. Уже давно граф Сигеберт Первый получил здешние земли от императора. Город повидал многое: эпидемию дизентерии, массовый голод и целые волны разбойничьих нападений. Впервые за несколько десятков, если не за сотню лет, в городе настало спокойствие. Ознаменовавший грядущее процветание, солнечный луч пробивался через стоящий повсюду смог, а пройдя сквозь витражное стекло городской церкви, озарил каменный пол, радуя глаз всех собравшихся прихожан.

Отчётливый, но мягкий и спокойный голос певчего юноши разносился по пропитанному ладаном воздуху:

Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen Tuum (Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое).

Adveniat regnum Tuum (Да приидет Царствие Твое).

Сидя на сколоченных наспех лавочках, горожане возносили про себя молитвы небесным силам, чтобы те спасли весь Саарбрюккенский народ от напастей, окруживших Европу.

Fiat voluntas Tua, sicut in caelo et in terra (Да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле).

Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, et dimitte nobis debita nostra sicut et nos dimittimus debitoribus nostris (Хлеб наш насущный дай нам на сей день и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим).

Священник возносит руки к небу, уже почти полностью пронизанному яркими красно-жёлтыми лучиками солнца. Распахнув ворота алтаря, священнослужитель вышел к своей пастве для того, чтобы тех исповедать. Очередная порция разожжённого ладана ударила по носам прихожан, и они испытали прилив эйфории, ощутив приятный запах. Маленькими шажками, под песнопения певчего парня и чтения евангелиста, горожане преодолевали путь к искуплению и становились под святой покров, озвучивая шёпотом священнику совершённые ими грехи.

Закончив исповедовать всех граждан города, священнослужитель удалился к алтарю для освещения хлеба с вином. Причастив всех исповедавшихся, он начал прочтение проповеди:

- Братья и сёстры! Сегодня я хотел бы поговорить о насущных нуждах человека и об их сочетании с духовным обликом. Мы переживали трудные времена. Наши братья и сёстры, дети и родители умирали, словно мухи…

Хоть священнослужитель и был новеньким в городе, но он успел застать последние пару кризисных лет из нескольких десятков. Времена были ужасные. Сначала по всей территории облагороженных домов расходился стойкий убойный запах, исходящий из домов несчастных. В дома с такими источниками запаха боялись заходить даже самые отчаянные. Истощённые от обезвоживания, с рыхлой и бледной кожей, зловонные трупы валялись на дорогах, как выброшенный мусор, а ещё живые хватались за живот и корчились от адских мук. Не вынося страданий, приносимых рвотой и кровавым поносом с ужасными схваткообразными болями, некоторые из последних сил выползали на улицу, ожидая уже помутившимся мозгом помощи. Но они умирали, присоединяясь к другим, оставляя лишь зловонный след с кровавыми прожилками. Вымирали целые семьи. В деревнях некому было работать в полях, а в городах некому было работать, создавая инструменты для возделывания этих самых полей.

Выжившие после нападения на город эпидемии кровавого поноса, люди стали голодать. Запустение городов дало свои плоды. А неурожаи, длящиеся год за годом, град, убивающий урожай и холод – забивали последний гвоздь в крышку гроба местных хозяйств. Не говоря уже о мясе, на столах даже знатных вельмож в редких случаях мог красоваться лишь заплесневелый хлеб. Люди ели кору деревьев и мох, если хватало. Но этого было мало. Они страдали. Матери душили детей в колыбелях, лишь бы не обрекать их на заведомо неизбежную гибель, а себя – на болезненное зрелище. Но не всегда этим спасались от невыносимой душевной боли: иногда женщины просто хотели есть. Тогда-то и начали пропадать люди, а на лицах города народ стал ярко делиться либо на ходящих скелетов, буквально умирающих с голоду, либо на с виду здоровых людей, но с нездоровым блеском в глазах, свойственных колдунам. Таких называли «отмеченными дьяволом», так как такой поступок являлся хоть и вынужденным, но уже нечеловеческим. Некоторых, попадавшихся на каннибализме, казнили, а семьи их изгоняли из города. Священство же подвергало таких анафеме. Каково же было негодование народа, когда на розовых щёчках священника не проступали скулы, глаза не выступали из орбит, а грудь его была крепкой, хотя у паствы на этом месте были ломающиеся от лёгкого удара рёбрышки. Степень недовольства была такова, что бедолагу кто-то поднял на вилы, но так и не понёс наказания. И даже анафема следующего пастыря не сбавила мятежных настроений: тогда-то священство и начало поститься с прицелом на вечность вместе с народом. Следующий священник, рукоположенный из местных дьяконов, тоже умер, но с голоду. И теперь паству возглавляет новенький, присланный из епархии, пастор.

- И сегодня нас крайне мало. В полях работают немногие выжившие. Почти некому вставать за кузничную печь и изготавливать инструменты. Пекарь работает на износ. Каждый из нас приносит свою пользу обществу. Но мы не так давно пережили эти напасти, и многие из вас жили в условиях, где за лишний кусок хлеба могли и убить. Это – самое страшное, что может сделать человек. Уподобиться зверю. Господь возвысил человека не для того, чтобы, спустя тысячелетия, дети Адама и Евы грызлись между собой ради корки хлеба.

Люди стояли и слушали священника, не до конца впитывая его слова душою, ведь он не так давно в городе, и не пережил всех издевательств судьбы-злодейки, и поэтому слова его делятся на десять. Тем не менее, он проникся бедами горожан с первого дня пребывания, и пользовался уважением народа Саарбрюккена.

- Мы есть венец творения Бога нашего! – продолжал он. – И мы должны как можно больше думать о ближнем. Они же подумают о нас в трудный час. То, что происходило ранее – это Божье испытание. И не все его прошли. Одному лишь Богу известно, сколько вымерло городов и деревень в столь тёмные времена. И чем больше человек в народе сохранится, тем успешнее мы это испытание пройдём.

Пытаясь достучаться до, практично сложенных за время голода, умов выживших (потому-то они и выжили), священник отпустил своих прихожан, чтобы те обдумали его слова. Всерьёз призадумавшись, местный страж Карл шёл по узким улочкам города к арсеналу, чтобы снарядиться и начать патрулировать город. Надев гамбезон со стальными пластинами, побитый шлем с кольчужным койфом, взяв в руки длинную дубину и повесив на пояс короткий меч в ножнах, солдат заступил на службу.

Обходя городские улочки, воин старался не проходить под окошками домов, чтобы не угодить под случайно вылитые из ушата помои. Вдали он увидел на дороге огромную кучу, напоминающую выброшенный мешок картошки. Он подумал, что будь это чем-то ценным, его не оставили бы на дороге, а потому не прибавил шагу. Но по мере приближения, он начал видеть в этом мешке очертания головы, рук и ног. Как только Карл понял, что это – человек, он сорвался с места и помчался проверить, есть ли у этого человека признаки жизни. Подойдя к нему и перевернув, он увидел, что цвет кожи у него бледный, а само тело покрыто розовато-вишнёвыми пятнами.

- Этот человек уже мёртв… - констатировал страж, а затем обратился к прохожему. – Сходите за могильщиком и пастором!

Через полчаса пастор уже пришёл на место. У ближайшего дома ходили его хозяева, и у них стражник попросил немного воды. Отмыв от грязи лицо бедолаги, воин узнал в нём одного из пьяниц, блуждающего по городу по вечерам после очередной пьянки в трактире. У него не было никого, кому было бы дело до его жизни, а потому на похороны к пьянчужке никто бы не пришёл, и страж с пастором решили немедленно его похоронить. К тому же, было очень трудно определить время смерти бедолаги, и он, на их взгляд, мог уже сейчас распространять трупную заразу.

- Да… - вздохнул пастор. – Ко мне неделю назад приходила за советом семья портного, их младшенький сын пропал. А если этот бедный человек пропадёт, то никто и не заметит.

- Да, жаль его… - ответил стражник. – Но он уже был не таким молодым, как сын портного. За него не так обидно: человек уже успел хорошо пожить.

Пришёл могильщик с повозкой. Накрыв труп полотном, а затем плотно завернув в него мертвеца, могильщик, с помощью стражника, погрузил его. Скрипя колёсами, пересекая полные грязи и помоев улицы, повозка поехала к кладбищу, расположенному около церкви. На процессию бросали взгляды случайные очевидцы. Прибыв к церкви, повозка докатилась до задней стороны строения, где стояли кресты и надгробные плиты. Взяв лопату, могильщик выкопал яму. Стражник Карл решил остаться. Ему было очень жалко, как оказалось, никому не нужного почившего. Хоть в последний путь его кто-то проводит, помимо обязанных там быть пастора и служителя кладбища. Выкопав яму, могильщик попросил помощи у солдата, и оба дотащили пьяницу до ямы. Аккуратно спустив его туда, они встали рядом с пастором, и последний сложил руки в молитве за упокой.

Прочитав молитву, священник дал команду закапывать. Через десять минут над землёй уже возвышалась горка земли, а рядом в землю уже был вбит деревянный крест. Посмотрев на импровизированное надгробие бедолаги, Карл пошёл дальше патрулировать город. Впереди стража медленно шли двое: торговец бакалейной лавки со своей женой. На глазах женщины наворачивались слёзы, а у мужчины на лице написано сокрушение. Заметив это, страж не стал проходить мимо и поравнялся с ними.

- Что случилось, Густав? – спросил Карл бакалейщика.

- У нас вчера пропал сын. – ответил собеседник, заикаясь от сокрушения.

- Как это? – удивился страж, вспоминая о словах пастора о былой пропаже.

- Ушёл вчера и не вернулся…

- А он не мог сбежать? Вы с ним не ругались? – поинтересовался страж.

- Нет, мы наоборот, души в нём не чаяли, и он тоже был всегда послушен.

- Но он наверняка говорил, куда собрался пойти?

Слегка подумав над ответом, отец семейства предположил:

- Он мог пойти только в лес. Ребята затеяли собирать грибы и ягоды, сейчас же весна. Сын пошёл за ними… И пропал! – из глаз бакалейщика тоже проступили слёзы.

Страж немного напрягся от гнетущей обстановки, создаваемый семейной трагедией. Обнадёживающая фраза сама сорвалась с языка воина:

- Ну, сейчас, всё же, не голодные времена, да и разбойников почти нет. У него намного больше шансов остаться целым, чем те же десять лет назад. Когда я был маленьким, тогда-то меня и боялись выпускать даже из дома. Сожрать могли только так.

- Но и сейчас нет какого-то изобилия еды. А если и сейчас такое может быть?

- Нет, последнего пожирателя людей казнили в моём детском возрасте. Говорят, он был дровосеком. Я даже видел это: мужика привязали к колесу и раздолбали ему молотом ноги с руками. Да, умирал он долго и мучительно…

- Эх, если бы это отвадило всех нехристей от такого скотства…

Не успел страж продолжить диалог, как весь город услышал колокольный звон, призывающий всех прибыть на площадь. Там уже начали собираться жители города, а в самом центре, на эшафоте, красовались столб с бурыми пятнами, уже въевшимися в дерево, а рядом – колесо и плаха, полностью пропитанная кровью разных разбойников и убийц. Никто не знал, что произойдёт – кого-то выпорют, обезглавят, колесуют или просто прикуют ко столбу на потеху толпе с тухлыми яйцами, да овощами в руках.

У колокола стоял ещё один солдат, а с городской ратуши, являющейся ещё и судом, вышли трое: стражник, держащий оборванца и ведший его на эшафот, да и сотник солдатский – командующий армией Саарбрюккен. Бедолага минувшей ночью проник в дом к мастеру-доспешнику и попытался похитить его материальные ценности, но погорел на жадности: слишком долго он обносил жилище, и идиота схватили. Судья, в лице владельца города, довольно быстро вынес ему приговор.

Глашатай вышел на площадь, поднялся наверх, чтобы его видели все, а затем провозгласил:

- Слушайте, жители города! Сегодня ночью этот человек проник в дом к броннику Йозефу. Он пытался похитить у него все заработанные потом блага. Теперь ему вынесен приговор. Он будет выпорот! Всем жителям надлежит внимательно смотреть за наказанием, чтобы было неповадно!

За время оглашения солдаты уже приковали приговорённого к деревянному столбу, а второй солдат взял деревянную тонкую палку. Толпа замерла, включая самого бедолагу, затаившего дыхание в ожидании удара. Палка со всего размаху дала по спине вора, и тот протяжно завыл. Палач приостановился, глядя на реакцию преступника, а затем на командира. Последний кивнул, требуя продолжения, и солдат замахнулся ещё раз. Вместо воя раздался резкий крик, утихший затем и перешедший в плач.

- Продолжай, солдат! Иначе никто ничего не поймёт! – требовал командир.

Ещё один удар палкой, и на спине оборванца уже проступали кровавые пятна: это свежие гематомы лопнули, и из них всё вышло наружу. Толпа ликовала, глядя на это зрелище. Солдат всё бил и бил, а командир, если первый переглядывался с ним, кивал, всё так же одобряя процесс. И вот, настал момент, когда приговорённый рухнул на деревянный пол, размазав накапавшую вниз кровь. Толпе уже это надоело: вор заслуживает наказания, но не такого. Воин снова посмотрел на командующего, но тот, знатно навоевавшийся, относился к возможной смерти, как к само собой разумеющемуся явлению.

- Продолжать!!! – криком тот подал команду, но воин заколебался и, занеся палку, рука не шелохнулась ни на сантиметр.

- Ты оглох, солдат?! Я приказываю: продолжать!

- Да он уже упал, он не поднимается, я же убью его! – возразил солдат.

Командир сорвался со своего места и, подлетев к стражу, дал ему в морду, чтобы сохранить свой авторитет. Нагнувшись к рухнувшему солдату, тот ему сказал:

- Приговор не исполнен: из положенных сорока ударов ты нанёс ему всего двадцать девять! Этот сукин сын решил сфилонить и упал, изобразив мёртвого. Вот, смотри… - начальник стражи взял в руки палку и сам начал бить вора, который уже не двигался.

Толпа снова возбудилась, но не в хорошем смысле: люди освистывали жестокого мучителя. Но он, не обращая внимания, продолжал бить до тех пор, пока не поскользнулся на залитом кровью деревянном полу и не упал сам. Поднявшись, он вернул палку солдату.

- А теперь отвяжите его и отведите куда-нибудь подальше. Дальше нас его проблемы не касаются.

Карл подбежал к эшафоту и быстро поднялся, присоединившись к сослуживцу. Отвязав вора, те с ужасом увидели, что тот уже не дышит и не шевелится. На улице дрались петухи, и перья их разлетались по всей площади, и одно из них приземлилось прямо под ноги солдатам. Схватив пёрышко, Карл поднёс его к носу воришки, и оно не шелохнулось.

- Не дышит, мне кажется. – предположил воин.

- Погоди-ка! – сказал другой солдат и вынул из ножен меч. Поднеся его к носу бедолаги, он ожидал увидать конденсат от дыхания, но и того не было. - Гляди-ка… Правда, не дышит. Вот же какое дерьмо! И что с ним делать?

- То же, что и всегда делаем с мертвецами: зовём пастора и могильщика. Но на этот раз пойдёшь ты, я уже грузил сегодня одного…

Собеседник пошёл к церкви звать на помощь. И снова прибыли могильщик со священником. Погрузив забитого насмерть на повозку, группа двинулась вперёд.

- Поразительно… О чём только он думает? – сетовал священник. – Вам мало голода былого, мало болезней, мало войн… с утра тот бедолага с кабака, так теперь ещё и казнить начали? Да ещё и жестоко…

- Мы не хотели казнить… Его приговорили к порке. – возразил Карл.

- И кто же из вас его забил до смерти?! – строго спросил пастор. – Уж не ты ли, сын мой?!

- Того, кто его убил, нет рядом с нами. – ответил тихо воин. – Это был командир. Лотарь.

- Сукин сын. – резко выразился пастор, и на него так же резко посмотрели все, кто был в повозке. Даже могильщик остановился и огляделся назад.

- Пастор, Вы ругаетесь?! – удивился с восклицанием Карл, ведь ни разу этот молодой священник не позволял себе сказать крепкого слова на людях.

- Да, дети мои, я хоть и служитель Бога, но ничто мирское мне не чуждо, священники точно так же грешат, но намного реже. Заметьте, ни один человек в городе не позволяет себе такого скотства, как ваш Лотарь, хотя условия иной раз толкали на гнусность!

- Он почти всю свою сознательную жизнь провёл на войне, и к смерти он настолько привыкший, насколько Вы, святой отец, к воскресной службе. – пояснил второй солдат.

- Он казнил дезертиров, воров и убийц в перерывах между сражениями. А в битвах он наматывал кишки врагов себе на руку.

- Война взрастила в нём семя злобы, которое расцвело кровавыми и тёмными цветами… - грустно констатировал священник. – И выкорчевать это дерево будет нелегко.

- Нелегко? – усмехнулся Карл. – Святой отец, да это невозможно! Он – убийца, каких ещё сыскать надо. Его ещё сам господин Сигеберт держал около себя, как личного гвардейца, покуда не состарился бедняга.

- Вот он и стосковался во крови, по кишкам… - рассуждает могильщик. – А кого в городе можно убить? Да только преступников.

Группа доехала до места, и вновь была вырыта яма прямо около свежей могилы того пьянчужки, недавно почившего. Захоронив и этого, солдаты увидели, как солнечные лучи освещали город красным, а сам источник света уже заходил над горизонтом. Решив, что после такого не помешало бы хорошенько перекусить и хорошенько выпить, Карл предложил второму солдату по имени Вульф присоединиться. Оба они направились в трактир. Вечером хорошо был виден свет свеч и факелов, исходящий из окон пивнушки. Зайдя в трактир, воины обнаружили полное столиков помещение, где уже сидели человек десять-пятнадцать и потихоньку выпивали, рассуждая о былом...