Саарин

Вечер стелился, как тяжелый войлок — без шума, без ветра, с тонкой дымкой у самого горизонта. Склоны гор синели под медленно наступающим закатом, тень их уже легла на юрту.

Старик сидел у входа, прямо на загрубевшем, выцветшем ковре, скрестив ноги по-кочевому, и глядел на простор, будто мог что-то разглядеть сквозь густую синеву. Лицо его было иссечено временем и ветром, а в глазах тлели угли прожитой жизни и усталости, свойственной только тем, кто многое видел и многое пережил. Руки его покоились на коленях, тяжелые, жилистые, все еще твердые, не дрожащие.

Юрта была старой, почерневшей, стены ее впитали запахи кобыльего молока, копченого мяса и дыма от костра, а вокруг разбросаны были предметы скромного кочевого быта — резная чаша, колчан, медный котелок, детские игрушки, оставшиеся, быть может, от внуков. Все в этом доме говорило о жизни на этой суровой земле, и о привычке к одиночеству. Рядом с юртой курился горячий источник, источающий пар даже летом, и дарующий тепло зимой.

Иногда старик поглаживал короткую белую бороду, думая о прожитых годах. В молодости он был высок, крепок, а теперь казался частью этого выцветшего войлочного ковра, этого заката, этого воздуха, насквозь пропитанного дымом. Но было в нем нечто, что нельзя было скрыть — тяжелая печать судьбы. Говорили — он сын неба, богатырь, любимец духов. Говорили — он много видел битв, многих провожал в последний путь.

Он помнил все — и победы, и поражения, и ту цену, которую за это заплатил. Порой память об этом казалась ему самым тяжелым бременем, а иногда — последним, что у него осталось.

Долго сидел старик, не шелохнувшись, только взгляд его скользил по излучине реки, по чернеющему склону. Где-то блеяли овцы, еще дальше — слышался лай собак, тянуло гарью — кто-то разжигал костер. Это был обычный вечер в конце длинной жизни. Все, что можно было сделать, он сделал, все, что мог рассказать — рассказал. Оставалась лишь тишина.

В эту тишину вошел ветер — не сильный, не злобный, но несущий чужие голоса. Старик поморщился, прикрыл глаза, и вдруг почудилось ему: кто-то идет. Не гость из деревни, не пастух — нет, шаг был легкий, почти не касающийся земли. Он поднял голову, медленно, боясь разбудить воспоминание.

Перед ним стояла девушка — белое платье, длинные волосы, темные, вороново крыло. В ее движениях не было страха, в глазах — ни мольбы, ни просьбы. Только спокойствие, древнее и равнодушное, как сама Великая степь.

— Здравствуй, воин, — сказала она тихо. — Я пришла.

Старик не испугался. Он знал, что порой на порог приходят не только люди, но и тени, и вести, и сама судьба в женском облике. Или смерть.

— Ты не из здешних, — сказал он устало. — Не из моего рода, не из моего племени.

Девушка улыбнулась, присела у костра. Движения ее были плавны, почти неземны. Старик внимательно всматривался в ее лицо, и вдруг понял — ничего не может о ней сказать. Она была как тень, как дым, как вечерний туман.

— Я помню песни, — сказала она, глядя в огонь. — Много зим назад над этой землей звучала твоя слава. Люди клялись именем твоим, юноши мечтали стать похожими на тебя, а матери убаюкивали детей рассказами о твоих подвигах.

Старик вздохнул.

— Все это было. Теперь никто не помнит ни песен, ни битв. Даже имена ушли с ветром. А у героев — нет покоя. Кто помнит тех, кто сгинул на чужбине? Кто поет о тех, кто вернулся с войны, но не нашел себе места среди живых?

Он взял сухую ветку, подбросил в огонь, пламя резко вспыхнуло, осветило его лицо. В ее глазах светилась грусть — нечеловеческая, неземная.

— Ты думаешь, кто я, — вымолвила она. — Я — ветер, который шепчет в траве. Я — та, что остается после слов и поступков. Я — голос, что зовет на исходе жизни. Пришло твое время, сын неба.

Казалось, эти слова он уже слышал — во сне, в далекой молодости, когда мать обвязывала его шелковым поясом и молилась богам о его возвращении.

— Я был воином, — сказал он. — Я был героем. Но не чувствую себя победителем. Я слишком многое потерял на этом пути.

— Великие теряют больше всех, — сказала она. — Но не потому ли ты велик, что не смог забыть ни друзей, ни врагов, ни свою землю?

Она склонилась к огню, взяла в ладони пепел, бросила горсть его в воздух. Пепел закружился, и старик увидел, как пляшут тени: скачущие всадники, схватки, кровь, женщины, поющие над колыбелью. Все было в этом танце, вся его жизнь.

— Ты боишься забвения? — спросила она.

— Я боюсь пустоты, — ответил он просто. — Боюсь, что стану пылью, которую развеет степной ветер. И никто не вспомнит, зачем я жил.

— Но песня твоя живет, пока есть память. Пока один человек помнит имя героя — песня не умирает. Она отзывается, оживает в других. Она становится их песней.

Старик улыбнулся впервые за долгие месяцы.

— Тогда слушай, девушка. Я расскажу тебе старую сказку. Не мою — людскую. Она принадлежит этой земле.

И он начал рассказ — медленно, скрипучим голосом, будто не человеку говорил, а самой степи.

Он поведал, как в былые времена, когда демоны вылезали из чрева земли, когда ночь длилась месяцами, был человек, которого никто не мог победить. Он был сыном неба, но ходил среди людей, не кичился своей силой, а оберегал слабых. Он поднимался выше хребтов, видел, как алеет заря, и знал — все, что ему дано, будет взято назад. Он понимал — величие не в том, чтобы сразить врага, а в том, чтобы простить его.

Он рассказывал о том, как странствовал среди гор и степей, о девушке, ждавшей его у реки, о братьях, павших в битве, о матери, прощавшей его каждый раз, когда он уходил. Его слова были просты, но от них веяло ветром памяти. Девушка слушала, не перебивая.

Пламя плясало между ними, ночь заворачивалась в травы, над дальними горами показались звезды.

— Ты уходишь? — спросил он наконец, когда сказка была рассказана, а гостья поднялась с кошмы.

— Я останусь, — сказала девушка. — Я буду помнить. Я стану тенью у твоего костра, ветром в твоей юрте. А ты станешь частью того, что будет потом. Память — не умирает. Ты станешь песней.

Он кивнул.

— Тогда пусть останется песня. Пусть будет так.

В ту ночь старик впервые за много лет спал без тревоги. Снилось ему босоногое детство, братья, любимая. А утром юрта была пуста. Только огонь еще тлел в очаге, а в воздухе — как эхо, кружилась нерассказанная легенда. И кто знает, быть может, у следующего костра — эту песню снова кто-то вспомнит.