Сад Бесконечных Смыслов. История седьмая. Важный Жаб и Вонь Постижения.

В самом сердце Болота Банальных Афоризмов, где туман пах замшелыми шутками, а пузыри на поверхности лопались, выпуская полузабытые силлогизмы, восседал на «Троне из Лотоса» Важный Жаб. Стебли, на которых он сидел, были подгнившими и воняли, да и вообще не имели никакого отношения к лотосам — просто Жаб так решил. Он был важен не потому, что владел Истиной, а потому, что свято верил в свою власть над нею. Его живот колыхался от важности, глаза-бусины взирали на мир сверху вниз, а голос, когда он изрекал, звучал как кваканье, пропущенное через философский фильтр:

— Ква-а-а-рк! Бытие предшествует сущности! Нет, сущность предопределяет бытие! Нет, бытие есть кваканье в пустоте, а сущность — ил в глубине болота, попираемый моими лапами! Я есть начало и конец, ибо кваканье моё порождает непреходящие истины! — Жаб задыхался от собственной проницательности. Травинки-скептики вокруг шептались: «Опять за своё…», но Жаб их не слышал. Он был занят: самосовершенствованием, или, может, самовосхвалением — разницы не видел. Что взять с самоуверенного и необразованного Жаба?

Каждое утро он медитировал на пузырь, стараясь уловить момент его перехода из Небытия в Бытие (и обратно). Каждый вечер изучал следы, оставленные улитками на листьях кувшинок. Часто съедал и лист, и улитку в приступе умственного голода. На самом деле это были не трактаты — улитки просто оставляли свои следы. Жаб задавался вопросами: «Почему Луна отражается в луже искажённой? Не потому ли, что сама лужа — кривое зеркало Мироздания, или волны от моих лап искажают её отражение?» или «Если комар жужжит в лесу, а его никто не слышит, нарушает ли он тишину?». Ответы находил мгновенно, записывая их лапой на иле. Ил быстро поглощала голодная метафора, но Жаб был уверен: мудрость отпечаталась в самой ткани Болота.

Прозрение случилось в ночь, когда Синий Ветер Забвения смешал воду с чернилами Реки Сомнений. Пытаясь ухватить суть парадокса «Вечность в мгновении», Жаб упал с Шляпы-Трона и шлёпнулся в самую гущу тины. И тут… он утонул. Не в тине — в тишине. Внезапной, бездонной, звонкой тишине, которая оказалась громче всех его кваканий. В этой тишине он услышал: шелест корней Древа Эгрегора сквозь толщу ила, споры пузырей между собой, перешёптывание Ветров с Луной за краем Болота. Мир оказался полон звуков, которые его собственная важность заглушала.

Выбрался он не прежним Важным Жабом, а промокшим, покрытым илом, но ясновидящим существом. Тину смыл не в воде, а в Луже Просветления — обычной луже, которая после падения Жаба обрела странное свойство отражать небо точнее любого зеркала. Отныне он стал Мудрым Важным Жабом. Важность осталась — как форма, как привычка тела. Но наполнилась тихим пониманием: все ответы — лишь вопросы, переодетые в мантию уверенности. Иногда стоит квакать потише, а то и не квакать в какой-то момент, иначе ты ненароком пропустишь ответ, прозвучавший в эхе от предыдущего квака или в булькании пузыря болотного газа. Жаб научился не квакать бесцельно, а слушать и слышать.

Именно тогда к нему в гости заглянул Шуштведиводус, монах Церкви Никакого Не Бога. Павиан в потёртом халате нёс корзинку с пирожками-парадоксами: начинка — вопрос без ответа, тесто — сомнение, обжарить на огне раздумий, сбрызнуть пикантным сиропом предположений, вкушать с удовольствием.

— Ква-арк! — приветствовал его Жаб. — Ты опоздал. Я только что вычислил, что комариный писк — фундаментальная вибрация, на которой держится иллюзия причинности в локальном секторе Вселенной. Если его убрать, цепочки событий рассыплются, как бусы с гнилой нитки.

Шуштведиводус уселся на корягу, достал пирожок:

— Интересно. А если комар сядет на нос Палачу Миров? Это ускорит Конец Света или добавит ему пикантности? И главное — почувствует ли Йийлирри щекотку?

Так начались их регулярные встречи. Они собирались у Лужи Просветления или в хижине Шуштведиводуса, сложенной из книг, которые никто не решился прочесть до конца. Темы их бесед вились причудливее корней Мандрагоры Злободневности. В этот раз поводом для разговора стала девушка-они, появившаяся у Заводи Лунного Света. Красавица, гордо неся себя сквозь колючие лианы Запретов, липкие тенета Наветов и Упрёков, ступала чинно, не обращая внимания на истекающих злобой Червей Зависти.

— Ква-а… Она — не вода и не свет, — размышлял Жаб, глядя, как отражение Луны в луже дрогнуло и рассыпалось рябью под воображаемым шагом. — Она — граница между «было» и «будет», окунувшаяся в «сейчас». Её форма? Игла, на которую нанизаны капли времени. Или… пламя, замерзшее от стыда? — Жаб задумчиво нарисовал в воздухе силуэт обнажённой купальщицы, задрожавший лёгким смущением, смешанным с ма-а-аленькой капелькой гнева.

Шуштведиводус хмыкнул, доедая пирожок:

— А может, она — воплощённый вопросительный знак? Тот, что забыли поставить в конце Великой Книги. И купается она не в свете, а в нашем недоумении. Оттого и сияет.

— Кваарк! Почему девушка-они до сих пор не вогнала ему палицу промеж ушей? — возмущался Жаб поведением Лунного Зайца. — Он же подглядывает без стеснения!

Шуштведиводус задумчиво почесал за ухом:

— А что, если палица — это и есть Заяц? Метафорически. Он — её недодуманная мысль, её тень сомнения. Ударить его — значит ударить по собственной нерешительности. А она купается в свете. У неё нет нерешительности. Есть только чистое «купание». Заяц — её развлечение. Как комар для Палача Миров.

— Но тогда… Ква… Заяц обречён на вечное подглядывание?

— Нет, — улыбнулся павиан. — Он обречён на вечное ожидание удара. В этом его Сансара. И смазывать её надо не маслом, а сочувствием. Хотя… палицей иногда тоже помогает.

— Ква… А возможно, ей просто нравятся комплименты? Квакают ей хвалебные, восторгаются её красотой?

— Хм… возможно, друг мой. Вполне возможно, что именно поэтому и мы избегли близкого знакомства с палицей сей атлетичной красавицы? Ведь комплимент её пятому размеру куда приятнее удара по темени.

И словно в подтверждение этих слов, девушка-они, чьё отражение лишь мелькнуло в болотной ряби, внезапно покраснела (или это был отблеск заката?), подхватила одежду и убежала, прихлопнув на лету назойливого комара — досадную помеху возвышенному.

— Ква?! – возмущенно квакнул Жаб, глядя на место, где только что витал возвышенный образ. – Где логика? Только что мы парили в эмпиреях красоты и сомнения, а теперь – бац! – и пятый размер, и прихлопнутый комар!

— А что, если этот самый прихлопнутый комар и есть ключ? – подхватил Шуштведиводус, ловко направляя поток мысли. – Взгляни: он только что был нотой в нашем возвышенном дуэте о её достоинствах, а теперь – хлоп! – и стал точкой перехода?

— Представь, — шипел Жаб, уже обращаясь к новому повороту, распуская перепонки для наглядности, — что, если писк ЭТОГО прихлопнутого комара — и был тем самым микро-скрипом Колеса Сансары?! Каждый комар — невоплощённая душа философа, которая жужжит, потому что не может молчать, но и сказать ничего внятного не способна! Их рой — хор недовоплощённых смыслов!

Шуштведиводус подлил в Лужу Просветления каплю вина из сна о забвении:

— А если их всех прихлопнуть? Станет ли Вселенная тише? Или лишится фонового гула творчества? Может, Палач Миров щадит миры не из доброты, а потому что там поют особо мелодичные комары?

— Ква-а-а! Глубоко! — восхитился Жаб. — Надо спросить у Йийлирри в следующий раз. Он любит тортики. Может, и комаров оценит. Хотя оценивать их проще мёртвыми...

Их диалоги текли, как Река Сомнений — неспешно, с поворотами, заводями молчания и порогами внезапных озарений. Иногда к ним подкрадывался Кот, Господин Потерянных Душ. Он садился на край Шляпы-Трона и слушал, сверкая глазами-безднами.

— Интересно, — мурлыкал он, когда пауза затягивалась. — Важность Жаба — его истинная суть или костюм, который он не может снять? А мудрость павиана — просветление или просто усталость от вопросов? И где здесь можно потерять душу? В писке комара? В отражении девушки-они? Или в ожидании удара палицей, который никогда не придёт?

Жаб и Шуштведиводус переглядывались. Ответа у них не было. Было только понимание: сам вопрос Кота — уже семя для новой тропы в Саду. Мудрый Важный Жаб квакал тихо, почти медитативно:

— Ква… Возможно, душа теряется именно там, где ищет окончательные ответы. А наша болотная важность… она просто тина. Скоро осядет. И останется чистая вода. Или… лужа, где купается девушка-они. А Заяц… пусть подглядывает. Кто знает, может, его немой вопрос и есть ответ?

И Сад Бесконечных Смыслов принимал эту новую мелодию — дуэт кваканья и тихого пережёвывания пирожков-парадоксов, аккомпанемент комариного писка и далёкий, вечно ожидающий шелест Лунного Зайца в серебристых камышах на краю заката. А Лужа Просветления отражала всё это — искажённо, неполно, но с удивительной искренностью. Ведь зеркало, даже кривое, всё равно пытается рассказать правду. Хотя бы о свете. А у Лужи всё ещё было впереди — возможно, она станет Озером, а то и Морем, или, может быть, Бездонным Океаном?