Сад чужих снов.

Утро на Эдем-Прима пахло мёдом и озоном.

Я сидел на веранде своего дома, прихлёбывал остывший кофе и смотрел, как над горизонтом медленно поднимается местное солнце — звезда по каталогам значилась как Эдем-Прима, но местные звали её просто «Лампочка». Она действительно походила на гигантскую лампу дневного света, заливая планету ровным, чуть голубоватым сиянием, от которого серебряная трава начинала светиться изнутри.

Мой дом стоял на холме. Внизу расстилалась долина, которую фермеры засадили пурпурными злаками, а дальше, до самого горизонта, тянулся лес. Тамошние деревья назывались «поющими» — при ветре их полые стволы издавали низкий, вибрирующий гул, похожий на басовую партию в соборе. Говорят, первые колонисты сходили с ума от этого звука, пока не привыкли. Теперь я включал его в запись, когда не мог уснуть.

— Итон, — раздался голос за спиной, — твой кофе стынет уже сорок минут. Ты медитируешь или у тебя снова зависла диафрагма?

Я обернулся. В дверях стоял Пайпер — мой робот-помощник, модель «Домашний комплекс У-25», которую я собственноручно вытащил с помойки полгода назад. Тогда он был грудой металлолома с прогоревшим процессором и отсутствующей конечностью. Теперь он щеголял новой рукой (краденой с фермерского комбайна, но фермеру я починил ирригатор в счёт компенсации) и разговаривал голосом, который я собрал из обрывков старых киноархивов. Получилась смесь аристократа и саркастичного дворецкого.

— Я задумался, — ответил я, делая глоток. Кофе окончательно превратился в холодную горечь. — Сколько раз можно говорить: наливай, когда я просыпаюсь, а не когда встану?

— Ты проснулся в 06:14, — парировал Пайпер, подкатывая к столу на своих колёсиках. — Я подал кофе в 06:16. С тех пор прошёл час. Я не виноват, что ты предпочитаешь созерцать ландшафт вместо того, чтобы потреблять жидкость. Кстати, сегодня прилетает транспортник с континента. Твои запчасти обещали доставить.

Я кивнул. Запчасти. Новая жизнь состояла из запчастей.

Пять лет назад я командовал ударным крылом «Мантикора». Мы были элитой, лучшими из лучших. Наши истребители оставляли за собой инверсионный след такого накала, что вражеские сенсоры слепли на полсектора. Мы врывались в системы, где нас не ждали, и превращали флот противника в космический мусор. Я помню лица своих пилотов. Помню смех Рика, когда мы уходили от ракет над газовым гигантом. Помню, как молчала Лейла, перед тем как её машина развалилась на атомы.

Я помню войну.

А потом случилось перемирие.

Официальная версия гласила: «После истощения ресурсов обеих сторон и вмешательства нейтрального Совета Секторов военные действия были прекращены. Подписан договор о ненападении. Флот распущен. Ветеранам предложены программы реинтеграции».

Звучит гладко, правда? Как будто кто-то стёр половину данных и записал поверх красивую музыку.

Я не помню последнюю битву. Вообще. Врачи говорили — контузия, временная потеря памяти, стресс. Якобы мой истребитель сбили, я провёл в коме полгода, а когда очнулся, война уже закончилась. Мне показывали газеты, трансляции, кадры парада. Я смотрел на них, как на чужую жизнь. Наверное, так и есть — чужая. Та война, что жила в моей голове, закончилась гораздо раньше, в тот момент, когда я перестал слышать голоса своих ребят в эфире.

Так или иначе, я оказался здесь. На Эдем-Прима. Без пенсии, без связей, с армейским имплантом в голове, который теперь использовал только для того, чтобы заказывать пиццу. Деньги кончились быстро. Пришлось искать занятие.

Я всегда умел чинить технику. В эскадрилье у меня были золотые руки — мог собрать истребитель из обломков двух разбитых. Здесь, в колонии, это умение оказалось на вес золота. Фермеры, шахтёры, старатели — все они пользовались роботами, дронами, автоматикой. А автоматика имела привычку ломаться в самый неподходящий момент.

Так я и стал местным «робот-доктором». Официально — инженер по восстановлению. Неофициально — мужик, который может вдохнуть душу в любую железяку.

Пайпер был моей гордостью. Когда я нашёл его на свалке, он был мёртв. Кто-то выкинул его после того, как у него сгорел нейроблок. Для обычного человека это приговор. Для меня — вызов. Я перепаял ему блок, поставил процессор от старого военного дрона (не спрашивайте, где я его взял) и научил его всему, что умел сам. Теперь он ворчал на меня, следил, чтобы я вовремя ел, и отпускал шутки, которые, кажется, начинал понимать сам.

— Знаешь, — сказал я ему, глядя, как в долине просыпаются фермеры, — иногда мне кажется, что я сплю.

— Весьма распространённое заблуждение среди органических форм жизни, — отозвался Пайпер. — Особенно после пробуждения. Тебе принести новый кофе?

— Не надо. Пойду пройдусь.

Я спустился с веранды и побрёл по тропинке, ведущей к лесу. Серебряная трава шелестела под ногами, оставляя на штанинах светящуюся пыльцу. Местные говорили, что она безвредна, но стирать её потом тяжело.

Война закончилась. Я повторял это себе каждое утро, как мантру. Война закончилась, ты жив, ты в раю. У тебя есть дом, работа, ворчливый робот и никаких долгов. Чего ещё желать?

Лес загудел сильнее обычного. Наверное, к ветру. Я остановился на опушке и закрыл глаза, вслушиваясь. Низкая нота проникала в грудь, отзывалась где-то в позвонках. Говорят, первые колонисты сходили с ума. А мне это помогало. Заглушало то, что осталось от прошлого.

В кармане пиликнул коммуникатор. Сообщение от Лины: «Сегодня буду в твоих краях. Забегу вечером, если не против. Привезла образцы грибов с Северного плато. Хочешь посмотреть?»

Я улыбнулся. Лина была биологом, и её «образцы» чаще всего оказывались предлогом поужинать вместе и послушать, как я ругаюсь на Пайпера. Я не возражал. В моей новой мирной жизни нашлось место и для этого.

«Заходи, — набрал я в ответ. — Грибы так грибы. Пайпер обещал не язвить».

Отправил и убрал коммуникатор.