Сад забытых слов

Глава 1.

В тихой деревушке за рекой, затерявшейся среди бескрайних полей и старых ив, жил старик. Домик его, почерневший от времени, стоял на отшибе, будто стыдливо прячась от посторонних глаз. В последнее время его почти никто не видел — только раз или два в месяц он появлялся на деревенском рынке: сгорбленный, молчаливый, с пустым взглядом. Купит крупы, хлеба, консервов — и снова исчезает за поворотом тропинки, ведущей к его одинокому жилищу.

Все в округе знали, что так он живёт уже лет двадцать — с тех самых пор, как потерял единственного сына. Говорили, что раньше Василий Палыч был другим — общительным, добродушным. Но после той трагедии будто захлопнулся навсегда, словно тяжёлый замок щёлкнул в его сердце. Никого к себе не подпускал, не заводил разговоров, а если и отвечал, то сухо, отрывисто, будто каждое слово давалось ему с трудом.

Была у него соседка — тётя Маша, добрая, бесхитростная женщина, которую все в деревне любили. Дети бегали к ней за конфетами, взрослые уважали за отзывчивость и трудолюбие. Никто никогда не слышал от неё злого слова — только ласковый смех да мудрые советы. И вот эта самая тётя Маша, вопреки всем слухам и предрассудкам, раз за разом пыталась достучаться до старика.

То пирожков напечёт — с капустой, с ягодами, с картошкой — и несёт ему. То зайдёт просто так:

— Василий Палыч, как здоровье? Не нужно ли чего? — заботливо интересовалась она.

А он лишь бросал коротко:

— Спасибо. Не нужно было. — благодарил он, принимая угощение.

— Да что ты! Мне ж несложно! — отмахивалась тётя Маша, будто не замечая его холодности. — Мы ведь соседи, Василий Палыч. Дружить надо!

На это он либо молчал, либо недовольно фыркал, даже не пытаясь скрыть раздражения. Но тётя Маша была упряма — раз за разом возвращалась, будто верила, что однажды лед в его душе всё же растает.

Разговоры у них не клеились. Чаще всего она одна болтала без умолку — о погоде, о деревенских новостях, о своих внуках. Он же лишь изредка вставлял короткие реплики, да и то неохотно. Казалось, даже эти редкие слова давались ему с трудом, будто язык, отвыкший от человеческой речи, тяжело шевелился во рту.

Василий Палыч не был злым. Не был тем самым ворчливым стариком, что гоняет ребятню из сада или кричит на случайных прохожих. Дети иногда забирались к нему за яблоками — он видел, но никогда не ругал. Лишь стоял у окна, наблюдая, как мальчишки срывают плоды, и в его глазах мелькало что-то неуловимое — то ли грусть, то ли воспоминание.

А сад у него и правда был прекрасный. Ухоженный, цветущий, будто кусочек рая среди деревенской простоты. Розы, пионы, лилии — всё цвело буйно, ярко, будто старик вкладывал в эту землю всю свою нерастраченную нежность. Газоны были подстрижены идеально, будто бархатный ковёр. И лишь небольшая часть участка отводилась под огород — несколько грядок с зеленью, картошкой, луком.

Соседи недоумевали: зачем ему столько цветов? Ведь можно было засадить всё полезными растениями — тогда и на рынок ходить не пришлось бы. Но спрашивать не решались. А если бы и спросили — вряд ли он ответил.

Только кошка знала правду. Чёрная, старая, с жёлтыми, как осенние листья, глазами, она всегда была рядом с ним. Иногда он разговаривал с ней тихим голосом, гладил по спине, и тогда в его руках чувствовалась какая-то особая, почти отеческая осторожность.

А ещё по утрам он выходил в сад с лейкой и долго стоял у одной розы — самой красивой, алой, как капля крови. И если бы кто-то посмотрел в этот момент ему в глаза, то увидел бы в них то, что старик скрывал ото всех двадцать лет.

Тоску.

И бесконечное "прости", обращённое к тому, кто уже не мог его услышать.

Глава 2.

Однажды поздним вечером, когда серые тучи плотным покрывалом окутали небо, а дождь, не переставая, стучал по крышам и подоконникам, в уютном, но немного старом доме Василия Павловича сидели двое: тётя Маша, и сам хозяин дома — Василий Павлович.

Комната, в которой они расположились, была небольшой, но очень уютной: массивный деревянный стол, покрытый вышитой скатертью, два кресла с потёртой, но ещё крепкой обивкой, и старая печка, тихо потрескивавшая дровами, наполняя дом теплом. За окном бушевала непогода — третий день лил дождь, превратив дорожки между домами в настоящие ручьи, а воздух наполнился сыростью и запахом мокрой земли.

Никто в такую погоду лишний раз за порог не высовывался — разве что по самой нужде. Но тётя Маша, несмотря на свои годы и ноющие колени, была женщиной решительной. Накинув огромный, почти до пят, дождевик и крепко завязав платок под подбородком, она упрямо пробиралась через непогоду к дому соседа.

А приходила она к нему не просто так — очень уж любила пожаловаться на погоду, на колени, которые ломило перед дождём, да и просто поболтать о житье. Хотя, если быть точнее, жаловалась она не совсем искренне — скорее, хвасталась, что даже в старости все болезни ей нипочём.

— Мария Игнатьевна, вот вам мазь. — медленно протянул Василий Павлович маленькую баночку из тёмного стекла, внутри которой поблёскивала густая зелёная субстанция. — Как и просили, сделал из ваших трав.

— Ох, спасибо вам большое! — искренне воскликнула тётя Маша, с благодарностью принимая баночку и задерживая на мгновение его морщинистую руку в своих. — Что бы я без вас делала! У самой-то и травы все нужные есть, и рецепт знаю, да всё равно к вам иду! Всё же вы лекарь, лучше разбираетесь.

— Так это я в прошлом лекарь. — тяжело вздохнул старик, и в его глазах мелькнула тень грусти. — Сейчас никуда не возьмут… Разве что соседям помогать.

— А сами-то вы как, Василий Палыч? — с беспокойством спросила Мария Игнатьевна, пристально разглядывая его лицо. — Не хвораете? На здоровье не жалуетесь?

— А на что жаловаться? — махнул он рукой, но в голосе послышалась лёгкая усталость. — Для своих лет я ещё крепкий орешек. И в огороде справляюсь, и по дому всё сам.

— Вот и молодец! — одобрительно кивнула женщина, но не успела продолжить говорить — в этот момент раздался резкий стук в дверь. Такой сильный, что даже шум дождя за окном на мгновение отступил.

Тук-тук-тук!

Три чётких удара, словно кто-то бил кулаком изо всех сил, пытаясь перестучать дождь.

Затем — тишина.

— Ты никого не ждёшь? — шёпотом спросила Мария Игнатьевна, инстинктивно привставая с кресла.

— Кого это в такую погоду принесло… — ворчливо пробурчал Василий Павлович, медленно поднимаясь и поправляя очки. — И кому это дома не сидится…

— Может, ребятня балуется? — предположила тётя Маша.

— Да кто ж детей-то в ливень выпустит? — фыркнул старик, уже направляясь в сени. — Нормальные люди по домам сидят.

Мария Игнатьевна, не в силах сдержать любопытство, торопливо засеменила за ним.

Сени были тёмными — лампочка перегорела, и единственный свет пробивался из комнаты, оставляя дверь в полумраке.

Скрипнула щеколда. Дверь открылась.

На пороге стояли двое. Один — высокий, широкоплечий мужчина, заслоняющий собой вторую фигуру. Рядом с ним — худая, почти хрупкая женщина, едва выглядывающая из-за его спины. Лица разглядеть было невозможно — только силуэты, очерченные слабым светом из дома.

Тишина. Только дождь продолжает неумолимо стучать по окнам.

И затем — голос. Низкий, глуховатый, но знакомый.

— Здравствуй, отец.