Саде Хакаарев

Конец пятого месяца в Хазарийском университете традиционно знаменовался двумя вещами: беготнёй студентов, подтягивающих хвосты в преддверии сессии и исправляющих оценки для диплома, и составлением окончательных списков для поездок на различные практики. И если на некоторых факультетах уточнялись лишь детали, а потому все причастные уже буквально сидели на чемоданах, то на других дела обстояли иначе. Исторический факультет в этом учебном году столковался с геолого-географическим, а к весне ещё и с филологическим, так что их совместная экспедиция обещала быть очень внушительной. Однако окончательные списки там до сих пор не сформировали, меняли их чуть ли не по десять раз на дню, потому никто не знал, поедет ли или нет, а если поедет, то можно ли быть в этом уверенным.

Планировали ехать в Хатамти. Благо, в ту сторону железную дорогу разведали и починили ещё зимой: из Парфа телеграфировали, что пути проходимы. А совсем недавно определили точное место для экспедиции: малоизученное местечко под названием Саде Хакаарев. Споры, говорили, при выборе дали бы фору любому шторму.

Когда делегация от трёх факультетов подкараулила Павла Григорьевича возле Главного корпуса и сделала предложение, от которого никто бы не стал отказываться, тот неожиданно и безо всякого стеснения прошёлся в полный голос по умственным способностям делегатов, деканатов во главе с деканами, ректората в целом и ректора в частности, обложил от души ругательствами, протолкался сквозь опешившую толпу к Ёршику, стегнул его легонько и был таков.

― Ну вроде бы он и не отказался, ― оптимистично сказал Евгений Алексеевич. Он-то и был идейным вдохновителем, потому старался смотреть на светлые стороны вещей. Да и, как признавали все, без Павла Григорьевича, фольклориста и сметливого человека, делать в землях Парфа нечего.

― Ну-ну, ― мрачно вздохнул Тимур Хасанович, после махнул рукой и ушёл по своим делам.

Ректор же, когда ему на десять голосов рассказали новости, посмотрел усталыми грустными глазами и тихо сказал, что поговорит с Павлом Григорьевичем, однако ничего не обещает. Поскольку же никто не заметил, когда рассерженный донельзя фольклорист вернулся, вызов к ректору несколькими днями позднее оказался совершенно внезапным, пусть и ожидаемым. Перед ними положили исписанный лист и тихо сказали, что если указанные требования к экспедиции выполнят, то Павел Григорьевич согласится поехать. Нет ― ну, на нет и суда нет.

Требования выглядели странно. Зачем, например, в составе экспедиции должны быть двое магов из диаспоры? И не каких попало… Зачем брать красную краску? Зачем сокращать число студентов до пяти от факультета, а ещё лучше до двух-трёх и вообще аспирантов? Ещё и заменить часть людей на военных или прошедших аналогичную подготовку. Чтобы быстро соображали в нестандартных ситуациях и принимали ответственность за любое принятое решение. И служителя Церкви либо Белой Веры взять обязательно. И обязательно включить в состав коренных хатамитов! И кого угодно из Кемета, только бы разбирался в родных суевериях. При этом “суеверия” Павел Григорьевич взял в кавычки и подчеркнул. Дальше уже шёл просто список артефактов и необходимых вещей, которые настоятельно требовали взять с собой, раз уж “хватает дури в те места лезть”.

― Почему дури-то?! ― возмутился один из молодых преподавателей.

― Сами у него спросите, ― вздохнул ректор. ― Павел Григорьевич ― человек опытный, так что я бы на вашем месте слушался его.

К пятнадцатому дню шестого месяца в Университет прибыли двое. Они походили на двух аккуратных и собранных ворон с строго прямоугольными чемоданами, которые слегка запылились и обтрепались. Они шли так, будто вместо ног у них навеки зафиксированный шаг циркуля, улыбались пресно и по обычаю, не обращали внимания на редких встречных в шесть утра и производили впечатление людей, чьё внимание к себе привлекать не стоит. Мало ли чего.

Они разделились только в холле Главного. Один чинно сидел на лавочке, поставив чемоданчик себе на колени, прямой и пугающий, второй вежливо узнал, что хотел, и поднялся вверх по многочисленным лестницам. Вскоре, однако, он спустился обратно, кивнул коллеге и собрату, и они вдвоём вышли на улицу. Там, наведя ужас на попавшего под руку студента в высшей степени вежливым вопросом, взяли курс на филологический факультет, куда вошли и немедленно принялись искать жертву новых вопросов. К счастью, их направил уже аспирант, потерявший страх ещё на этапе поступления, а после этих людей встретил Павел Григорьевич, с одним из них сердечно обнялся и увёл в свой кабинет.

Разговаривать.

Павел Григорьевич нежно провёл по выжженным в дверном косяке узорам кончиками пальцев, бормоча негромко ключевые слова. Артефактная защита просыпалась, и в кабинете неумолимо начинало пахнуть свежескошенной травой. Гости вежливо ждали, пока фольклорист закончит принимать меры от слишком любопытных.

― Прошу прощения, ― сказал наконец Павел Григорьевич, указывая гостям на подклеенные липкой лентой стулья, ― что не встретил и что сесть некуда.

― Мы привычны, ― склонил голову один из них, загорелый и обветренный.

И осторожно сел на один из стульев. Тот качнулся, но выдержал.

Второй повёл рукой по лицу, сказал:

― Йерах, затвори слух, пожалуйста.

Йерах кивнул, коснулся ушей, нарисовал на щеке пальцем символ и закрыл глаза. Со стороны казалось, что спит, но Павел Григорьевич не сомневался в обратном.

― Прости, что поздно приехали, долго выбирали, кого послать. Многие сейчас едут в Ханнею, в старые парфянские земли, в старые наши земли... Тебе известно точное место, куда вы собираетесь ехать?

Павел Григорьевич назвал.

Гость прикрыл глаза рукой и кратко выразил всё, что думает, несколькими прекрасными ханнейскими словами. “Идти топиться в заднице осла” по сравнению с ними казалось сверхизысканным светским выражением.

― Изменить место уже нельзя?

― Нельзя. И отменить нельзя. Так что я стараюсь подстелить соломку везде, где можно, ― мрачно сказал Павел Григорьевич. ― Хорошо ещё, мне требования известны. Да и сам бывал недалеко от того места на пятом курсе, но бумаги два года до того согласовывали. И то за мной и ещё одним присматривал аспирант третьего года. А не толпа третьекурсников с молодыми преподавателями ездила по руинам. Что скажешь, Рустам?

― Что скажу… Йерах не подойдёт. Телеграф есть? Я бы отписал старшим, может, кто из ре согласится… ― Рустам вновь провёл рукой по лицу. ― Придётся ждать. А маршрут какой?

― Сначала поездом до Нисайим, оттуда в Шушун… а оттуда уже на своих двоих, если лошадей достать не получится. Самый короткий путь, как всегда.

― А нас-то хамор Сухрабе гонял на своих двоих, ― хмыкнул Рустам. ― По всей Согдиане. Летом. Я отпишу старшим, ― повторил он, ― и тогда нужного подберём в Нисайим. В крайнем случае, в Шушуне.

― Хорошо.

Дальше Йерах пошёл отправлять телеграмму, а Рустам и Павел Григорьевич засели за обсуждения старых добрых времён, в которых Парф очень и очень неохотно допускал на ряд земель любые экспедиции. В те времена годы могли проходить в переписке, приводившей к очередной поездке куда-нибудь на восход, в Суву или Цидань. В те годы ездили только преподаватели и редкие счастливчики с выпускных курсов или аспирантуры.

В общем, славные то были времена, не то что сейчас.

Арьянам не переставал удивляться. Сначала его внесли в окончательные списки тех, кто таки поедет в эту экспедицию, потом туда же добавили Вахишту и Ехтераама, потом Павел Григорьевич провёл краткий инструктаж для них троих по технике безопасности, кратко сводившийся к «скажу прыгать ― значит прыгать без лишних вопросов и разговоров». Потом им выдали список вещей, которые нужно было с собой взять. Странный немного, но Арьянам подумал и решил, что старшим лучше знать. И спорить с наставником в подобном настроении себе дороже.

Потом на станции он сидел на своих чемоданах вместе с остальными студентами и аспирантами и пытался понять, что тут делают аль-Тешуб, аль-Унташ, Аша Харикки и Нашур Лимиин ― последние двое, как говорил Ехтераам, были аспирантами на биофаке и на физале, происходили откуда-то из внутренних областей Хатамти и в целом были очень серьёзными людьми. Мастер Саккара куталась в тысячи слоёв тонкой ткани и держалась немного поодаль от десятка студентов. Павел Григорьевич смотрел куда-то в сторону степи, скрестив руки на груди, и только отмахивался от любых попыток завязать разговор, если только это не был человек в чёрном, не выпускающий из рук чемоданчик. Тогда они негромко о чём-то переговаривались на неизвестном Арьянаму языке.

Чуть в стороне на чемоданах и мешках сидели очень неразговорчивые люди в чёрной униформе. У них не было знаков различия, не было видимого оружия, но при взгляде на них волосы как-то сами собой пытались стать дыбом. Арьянам старался не смотреть в их сторону, но на них спокойно взирала Вахишта, кутаясь в подаренную на день рождения шаль. Она же шёпотом сказала ему: военные, причём не рядовые, а определённо с особой подготовкой, держатся необычно. На вопрос, почему она так думает, Вахишта ответила коротко: спросила у аль-Тешуб. Взяв на заметку её слова, Арьянам поёрзал на чемодане и встал поразмяться. Пройтись всего пару кругов вокруг своей девушки и их вещей.

― А ещё тут Сешафи ат-Табари, ― прошептал Ехтераам, поправляя платок на голове. ― И меня это пугает больше.

― Что в ней такого страшного? ― приподняла брови Вахишта.

― Она из… ― Ехтераам быстро огляделся. ― Неважно. Вы-то из… ну…

― Он опять, ― закатила глаза Вахишта. ― Арьянам, что делали с такими, как он?

― Не знаю. Слушайте, а поезд точно сегодня должен быть? Павел Григорьевич! Павел Григорьевич!..

Они одни заняли целый вагон. Внутри было много полированного блеска, мягкой обивки и металла. Немного усталая проводница помогала экспедиции устроиться на тридцати шести койках, распределённых в девять купе. Едва был загружен весь багаж, как раздался свисток: поезд тронулся. Скорость он набирал неторопливо, как будто у него впереди была целая вечность.

Как оказалось, это была разумная предосторожность на случай, если с путями за зиму случилась беда. Потому через час поезд встал, а почти все старшие отправились помогать бригаде.

― Не думаю, что долго провозятся, ― сказала аль-Унташ. ― Как думаете, коллега?

― Надеюсь, ― вздохнула аль-Тешуб. ― Мастер Саккара, как думаете вы?

― Полчаса, ― буркнула кеметская чародейка и почесала нос. ― Дольше будут обратно садиться. Сколько у нас по пути крупных станций теперь? Четыре?

― Две, ― сказала аль-Унташ. ― Вроде бы на этой ветке дважды меняют паровозы. Не думаю, что за пару лет всё стало так, как раньше. Нисайим, наверное, практически пуст теперь.

― Очень жаль, что мы никогда не узнаем правды.

― О чём? ― Мастер Саккара повернула голову к аль-Тешуб. ― О смертях?

― О том, как Эпидемия прокатилась по Парфу, по его глинам и пескам, ― сказала аль-Тешуб и демонстративно ушла в своё купе.

Через полчаса вернулись ушедшие. Они поставили на место инвентарь, а поезд вновь задрожал и тронулся в путь. Многие отправились спать, кто-то отправился куда-то по вагонам прогуляться, человек в чёрном уселся за партию в карты с Павлом Григорьевичем. Позже к ним присоединилась мастер Саккара, а Харикки и Лимиин вели подсчёт очков и играли в воображаемые нарды.

Заглянувший к каким-то вопросом Ехтераам решил, что от добра добра здесь искать не стоит, и вернулся в купе к своим друзьям.

― Скучно, ― вздыхал Ехтераам, глядя в окно. ― И так всю дорогу! Давайте хоть порассказываем истории, всяко не так скучно будет!

― Только не шумите сильно, ― свесилась с верхней полки Вахишта. ― Я тут перечитываю о распространении Белой Веры в Парфе.

― Ага, не будем. Так что, Арьянам? Порассказываем?

― Мы не расскажем ничего нового, ― пожал плечами Арьянам, ― но если тебе скучно, то давай. Ты ведь говорил, что из старой семьи происходишь, но не откуда.

― Ну-у, парфы не слишком… отслеживают такие вещи. Ты меня сам парфянином называл, между прочим! А так я рос вблизи столицы… но я не уверен, что моя кровь ― это кровь парфянина.

― В широком смысле мы втроём ― парфяне. Мы родились на землях Парфа, мы выросли там… ― Арьянам вздохнул. ― И теперь мы возвращаемся.

― Не думаю, что нам позволят вернуться на земли предков, ― поморщился Ехтераам. ― Мы ведь на летней практике, а не на каникулах. Интересно было бы навестить отчий дом. Там, наверное, никого живого не осталось…

Арьянам промолчал. Если в землях его народа не уцелело никого, им с Вахиштой придётся прожить очень и очень долгую жизнь, по крупицам восстанавливая буквально всё. Маги живут дольше обычных людей, но здесь придётся прожить ещё дольше.

― Жалко, постановка сорвалась, ― вздохнул Ехтераам. ― Мы так готовились, а эти…

«Эти», насколько помнил Арьянам, были никудышными критиками и вылетели бы, будь всё как раньше, на первой сессии. Однако они как-то пережили Эпидемию, попытались было распространять свои узкие ― чуть ли не с волос толщиной ― взгляды, получили от преподавательского состава, затаились, а потом устроили безобразнейший разгром открытой сцены. Как там никого не прибило случайно декорациями ― чудо, воистину чудо апостольское.

В итоге всех четверых публично отчислили, провели условный обряд срывания эполет и выгнали в чём было в степь. Больше никто о них ничего не слышал. Разве что через полторы недели ездившие на охоту студенты обмолвились, что наткнулись на свежие кости.

Человеческие кости.

― Жалко, их нельзя было принести в жертву, ― тихо проворчал Арьянам. ― И то не знаю, кому такая падаль сдалась.

― Ну, как говорится, в семье не без пятен. Интересно, куда мы после столицы? Я бы зашёл в музей допарфянского искусства, там как раз много артефактов…

Поезд остановился в Нисайим надолго. Как объяснила проводница, пока что это конечная. Региональные пути не в слишком хорошем состоянии, а магистрали между когда-то существовавшими странами слишком длинны, чтобы быстро проверить. Но вот, говорят, в Синдху уже треть проверили, потихоньку запускают. Да и расписание подновляют каждый пятый день.

― Так, нам на Арьянамский вокзал, ― сказал Павел Григорьевич, собрав наконец всю экспедицию. Рустам едва заметно кивнул. Ещё по пути через Хорезм он получил телеграмму и написал ответ, что встреча на Арьянамском вокзале.

Военные спокойно закончили проверять свои вещи. Аль-Тешуб крепко вцепилась в ручку чемодана. Уж она-то знала, куда они едут, и очень, очень не хотела там оказаться.

― Мы пешком пойдём? ― крикнул кто-то из геологов. Дети, какие же они до сих пор дети.

― До самого Шушуна, ― буркнул Павел Григорьевич. ― Ещё вопросы?

Вопросов больше не было. Поэтому он повёл своих подопечных на выход в город.

В постепенно оживающую древнюю столицу Парфа, он же Парфия, она же ― Страна пряностей. Когда-то в шутку кто-то предложил возводить этимологию слова «Парф» к пряностям… Ах, как давно это было, не просто до Эпидемии, но в прошлом веке, в условно спокойные времена, когда повсюду царил мир. А теперь? Теперь только руины и воспоминания.

Идти, к счастью, было недалеко.

Значит, нужно подобрать мага из диаспоры, перебирал про себя дела Павел Григорьевич, уточнить, когда будет поезд на Шушун, потом погрузить туда всех этих самоубийц и несчастных, проверить, что никто не решил сделать крюк на малую родину, потому что Арьянамский ― это сердце регионального парфянского сообщения, постараться обсудить с военными кое-какие моменты, успокоить аль-Унташ, уточнить пару моментов у Саккары и ат-Табари, разузнать насчёт лошадей и кочевников ― и если первое могло подождать, второе требовалось безотлагательно. И после этого продолжить тихо молиться Пресветлой и апостолам, чтобы обошлось.

Только бы обошлось.

Только бы обошлось, только бы обошлось, только бы обошлось…

Шушун находился не слишком близко. Обычно туда ехали ночь или около того, но ближайший поезд отходил в час дня и плёлся со скоростью пригородного. Краем уха студенты слышали разговор с машинистом: тот дымил палочкой благовоний и сетовал на сильные бури, нехватку людей для ремонта путей и не по сезону жаркие дни. Потому что раньше проходили за восемь часов, теперь занимало все двадцать, а то и больше. Добавили в расписание остановок самых разных, ну и удлинили время на них.

Сбегать никуда было нельзя, отставших и потерявшихся пригрозили бросить, так что экспедиция полным составом опустошила местный буфет, а потом чинно погрузилась в очередной поезд, дышащий жаром и похожий на раскаляющегося медного змея по цвету. И первым делом понаоткрывала все форточки, какие не были заварены, запаяны или просто сломаны.

Рассудив, что знакомиться так или иначе придётся потом со всеми, Ехтераам зазвал вместе с вещами в их с Арьянамом и Вахиштой купе пару девочек. Одна была худенькая, фарфоровая, тёмно-рыжая, с короткими и вьющимися волосами, эдакая милая кучеряшка в простеньком платьице чёрного цвета во множество мелких ярких цветочков, и звали её Надеждой. Вторая была смугла, черноволоса, волоока в лучших традициях эпоса эллов, вооружена до зубов каким-то геологическим инструментом и с вздёрнутым крупным носом, представившаяся как Алима. За собой Алима притащила нескладного аспиранта, которому приходилось пригибаться, чтобы войти в купе. Звали это чудо Николаем, и было оно немного недовольным жизнью.

Когда поезд тронулся, они успели свести знакомство между собой, познакомиться с остальными и даже узнать, как зовут одного из военных. Тот помог закинуть чемоданы на третью полку, потому что Николаю тяжести запрещали поднимать, Арьянам не понимал, что от него хотят, а Ехтераам чуть не уронил чужой багаж себе на голову. В благодарность военного угостили пахлавой и парвардой, а он поделился вяленой олениной. По жаре жевать её было тяжко, так что её отложили до ужина.

― А я вот с третьего курса исторического, ― мило улыбаясь, сказала Надя. Шесть стаканов чая на столике подрагивали. ― Мне подружки со старших курсов говорили, что на практику обычно едут куда-нибудь на Аэртай, например, или на берега Аксаэны, или куда-нибудь в Суву. А тут в Парф, представляете?

― Хе, ― высказалась Алима и взяла свой чай. ― Ну, я-то с пятого, у нас традиция такая ― после защиты ехать в поле, практиковаться. А там кто устраивается на работу, кто идёт учиться дальше. Я вот думаю, надо сначала домой съездить. Посмотреть, что там и как.

― Нам точно дорога только домой теперь, ― сказала Вахишта. ― Закончим обучение и уедем.

― Ага, уедут они, ― фыркнул Ехтераам.

Его перебил стук.

На пороге купе стояла аль-Унташ.

― Можно?

― Д-да. З-заходите, ― запинаясь и переглядываясь с остальными, сказал Ехтераам.

― Спасибо.

Аль-Унташ закрыла дверь купе, сложила лесенки, села на одну полку, вытянула ноги и положила их на вторую, заблокировав таким образом выход. Молчаливая и сторонящаяся всех девушка немного пугала. Продолжать разговор казалось глупым и неуместным.

― Молчите, ― сказала аль-Унташ, сложив руки на груди и глядя прямо в стенку.

― Немного стесняемся, ― сказала Надя. ― Мы вроде как подружились, се. А вы можете сказать, куда мы всё-таки едем? Как старшая.

Аль-Унташ посмотрела на них. Взгляд её был тяжел. То ли сам по себе, то ли дело было в её глазах: светлых, как серебро, но с редкими тёмными крапинками.

― Мы едем туда, куда не следует, ― сказала она и вновь вернулась к созерцанию стены. ― В древние земли. Туда вообще не следует ездить. Никому. Никогда.

― Но мы всё же туда едем, ― заметил Николай.

― Едем, ― согласилась аль-Унташ. ― Павел-этелу не мог отменить. Не мог изменить. Но сделал всё, что в силах одного человека. И потому его уважают везде.

От станции Шушун пришлось пешком плестись по пыльной дороге. Кое-кто начал подвывать, что натёр ногу, кто-то ― жаловаться на усталость, жажду, вещи и прочее, но Николай предложил страдальцам идти домой по рельсам. Раз уж такая малость их тяготит.

― Постойте здесь, ― спустя ещё несколько часов сказал Павел Григорьевич.

Он отошёл к шлагбауму, который неизвестно зачем перекрывал пустынную дорогу. От развалин к нему подошёл, опираясь на палку, сгорбленный старик с по-птичьи резким голосом. Павел Григорьевич о чём-то говорил с ним негромко…

Аль-Унташ перебирала тонкие бусы на груди. Воистину, не знающие языков заслуживают быть обманутыми. Она слышала, как Павел-этелу просит старика предупредить все племена, что здесь кочуют, интересуется насчёт лошадей ― и как старик на ломком языке хатамти объясняет, что они готовы, тут рядом, что предупредит, а могли бы и не идти туда, но раз некуда деваться, то храни вас ушедшие боги и те, кто пришёл после них. Старик осенил Павла-этелу жестом благословения, а сам Павел почтительно склонил голову, после чего помахал им всем рукой.

― А о чём они говори, се? ― спросила Надя. ― Я ни слова не поняла.

― О транспорте, ― буркнула аль-Унташ. ― Верхом держаться умеешь?

― Умею, се.

Но оказалось, что верхом поедут не все. Добрые люди оставили им телегу, так что большую часть багажа погрузили в неё, потом туда же уселось несколько человек, а Павел-этелу взялся править. Мол, он привык, никаких проблем.

Аль-Унташ подвела к нему свою лошадку и негромко спросила на хатамти:

― Этелу, как ехать по этой дороге?

― Впереди клин, ― на том же языке ответили ей. ― Ты, Харикки и Лимиин. Шет отправится немного в стороне и один, чтобы успеть предупредить, если… Я не знаю, что нас может здесь ждать. Но эти земли под запретом не просто так, верно?

― Да, этелу.

― Военные будут вокруг. Аль-Тешуб и ат-Табари поедут позади. Саккара знает, что делать. Рустам будет рядом со мной, на связи с Шетом. Раскаявшийся знает, как они это делают, но если что-то пойдёт не так, мы узнаем очень быстро. А ты, Мальян аль-Унташ, готова к тому, что грядёт?

― Этелу знает, что Мальян аль-Унташ из древних земель, ― уклончиво ответила аль-Унташ.

― Ещё бы я не знал… Иди. Тебе придётся осмотреть место, где мы станем.

― Да, этелу.

Саде Хакаарев оказалось пустошью с редкими чахлыми кустиками травки невнятного цвета. Дорога обрывалась на взгорке совсем рядом. Потом, правда, выяснилось, что она просто очень резко поворачивала в сторону и вела в почти уже стёртые временем руины. Руины сначала изучили маги диаспоры, потом по ним прошлись Харикки и Лимиин, за ними ― ат-Табари, потом мастер Саккара подняла лёгкий ветер, чтобы расчистить путь к центру, где обнаружился колодец. Аль-Унташ принялась чертить огромный круг то ли под ритуал, то ли по какому-то обычаю. Военные исследовали остатки домов, но караулы решили нести снаружи. И их главный сказал, что не будет разбираться, кто там из руин ночью выходит, а будет стрелять на поражение, как и его подчинённые.

После преподаватели ― все трое, почему-то больше не поехало ― принялись распределять обязанности. Павел Григорьевич выпросил себе все дежурства в лагере и дела в нём же, остальные не стали возражать и поделили между собой вылазки. Студентов прикрепили к аспирантам и определили занятия на завтра: первая группа занимается обустройством лагеря, проверяет колодец и ищет на всякий случай другие источники воды, ставит навесы, готовит на всех еду; вторая вместе с госпожой Кадамой Ациной изучает геологию местности, ищет на поверхности следы материальной культуры, но пусть только попробуют копнуть без разрешения; а третья должна была примерно определить величину Саде Хакаарев и поискать, нет ли здесь ещё руин.

Разумеется, вторая и третья группы должны были передвигаться только в сопровождении.

Причины не объяснялись.

И если Алима вечерами рассказывала вместе с друзьями-геологами, на что здесь похожи земли, как они формировались, что здесь можно найти ― теория, чистая теория, никогда здесь не разрешат разработки ископаемых! ― и где, Надя взахлёб с прочими историками расписывала, на что похожа граница Саде Хакаарев, что тут под пылью и песком ― древние пути откуда-то издали, возможно, с самого побережья, а может, из городов Шанара, вот они как раз набрали всякой мелочи, нужно чистить и разбирать, то филологи страдали очень показательно. Никого живого и местного в округе не было, чтобы спрашивать про легенды, сказания и тонкости имён и обычаев, к военным с таким подходить нельзя, маги диаспоры сами пугают до дрожи в коленцах, хотя вроде просто занимаются своими делами, а дёргать остальных ― неправильно. Хотя несколько дней спустя, когда протоптали дорожки в обход ночных патрулей из огромного рисунка вокруг лагеря и вдоволь налюбовались на странные отсветы на пустоши, геологи и историки принесли мешок побитых табличек.

Сортировка и сборка занимала, наверное, целую вечность. Под руководством ат-Табари и аль-Унташ постепенно восстанавливали целые фрагменты. Язык никто не знал, потому предположения ходили самые разные. Ехтераам утверждал, что такая тонкая писанина ― это дело шанаров, вот и линейки под письмо вычерчены. Вахишта упирала на то, что разные полусобранные таблички могут отображать, во-первых, разное время, а значит, и разные стадии развития письменности, во-вторых, разные языки, к которым приспособили одну письменность. Например, письмо хатамти или каких-нибудь хурритов. Иногда присоединявшийся к ним с чаем Николай посмеивался и определял на глаз, куда следует отнести мелкие кусочки.

― Да специальность у меня такая, ― говорил он. ― Редкая, правда, очень, меня бы и до Эпидемии не могли бы учить как следует, только по книжкам.

― Ты по осколкам можешь сказать, что и откуда?

― Ну… вроде того. Я спрашивал у декана, говорит, попробует поискать в Вольных Марках ещё литературу…

Первую собранную табличку с поклоном отнесли аль-Тешуб. Она очень осторожно взяла её в руки и в какой-то момент прикусила губу. По щекам у неё катились слёзы.

― Ой… ― пискнула маленькая кругленькая Аня, как раз помогавшая со склейкой.

― Позовите из диаспоры, ― утерев слёзы, твёрдо сказала аль-Тешуб. ― И мастера Саккару. А сами кыш обед готовить.

Пока аль-Тешуб, Саккара и маг из диаспоры о чём-то переговаривались, а потом к ним присоединился Павел Григорьевич, а потом и Харикки подтянулась, солнце начало клониться к закату.

― Тут впору ужин готовить, ― ворчала Алима, моя руки. Воду ей тоненькой струйкой из ковшика лила Надя, сегодня отвечавшая за мелкие удобства. Вроде там умывания, полотенец и отсутствие песка в спальниках.

― Вроде ещё дней пять нам тут сидеть, ― прикинул Ехтераам. ― А там уже обратно поедем.

― Нет, вроде дольше, ― возразил кто-то из геологов. ― Послезавтра кто-то поедет за припасами, а это долго.

― А мы видели кочевников, ― поделился новостями Николай. ― Далеко, правда.

― О, значит, и тут есть выжившие!

― Так они везде есть…

― За два года, наверное, в Парфе уже как-то да наводят порядок. Вон, в Москании же так, и в Цидане, как я слышала…

Через пару дней часть студентов вместе с группой военных отправились в Шушун за припасами. Вместе с ними поехал молчаливый и немного нелюдимый преподаватель с геолого-географического. Павел Григорьевич просто спросил: «Садам, поедешь?» ― тот посмотрел на небо, на землю, на руины, на студентов и кивнул.

Сам день объявили выходным и разрешили походить по руинам, только не заходить слишком далеко. А то вдруг провалятся куда, ищи потом.

― Не знаю, чего они все такие нервные, ― сказал Ехтераам, пиная камень.

― Арьянам, ты не спрашивал у наставника? ― Вахишта поправила платок. Между осыпающихся стен древних домов гулял лёгкий ветер, поднимая мелкий песок, и девушке не хотелось тратить время и воду, чтобы избавиться от него.

― Не сказал, ― кратко ответил Арьянам.

Его больше беспокоило неприятное ощущение, что за ними кто-то наблюдает. Конечно, это могла быть вполне себе конкретная личность, но у неё было и без того много дел, чтобы ещё плестись к пустоши Саде Хакаарев. И всё тут каждый день проверяли… Они не знали, зачем, потому что от вопросов преподаватели отмахивались, Сарикка и ат-Табари держались поодаль, а к магам диаспоры подходить было боязно. Как и к военным.

― Тс-с! ― Вахишта резко дёрнулась и с подозрением глянула на темнеющий оконный проём. ― Слышите?

Ехтераам покачал головой, но полез в карман за артефактом. Арьянам прислушался: слабый какой-то шорох. Змея, что ли, где-то ползает? Шумная какая-то…

Шорох постепенно становился громче и вдруг стих. Вахишта нахмурилась и сложила пальцы в фигуре, которой у них на родине призывали солнечный свет достаточно сильный, чтобы сжечь что угодно. Всего-то переплести средний и указательный пальцы, а потом прочесть строку из священной книги их народа.

― Ушло, ― беззвучно сказал Ехтераам.

И тут стена взорвалась.

Замрите.

Арьянам не мог слышать, что им кричат.

Страх сделал ноги ватными.

Он мог только провожать взглядом ведёрко с красной краской, ударившее странную тварь в… наверное, голову. Каплевидную голову, острым кончиком вниз, с пульсирующими багряным светом вертикальными глазами ― которые были расположены рядом.

Как будто цветок.

Он хотел отшатнуться назад, однако ноги будто приросли к земле.

Смотри на меня.

Звуки умерли.

Осталось только тихое пощёлкивание где-то в недрах этой странной твари, так похожей телом на змею. Металлическую змею с коготками-лапками на пузе, извивающуюся, покачивающую головой на гибкой шее.

С ладони Павла Григорьевича падали красные капли.

Кровь?

Нет.

Краска.

И левая половина лица залита красной краской.

Смотри. На. Меня.

Павел Григорьевич очень осторожно шагал назад.

И медленно, не отрывая взгляда от твари.

Тварь уставилась на него и, покачивая головой, развернулась к нему.

Поползла.

Арьянам шевельнулся.

Тварь застыла.

По металлу ― мелкие-мелкие чешуйки, гладкая-гладкая шкура ― прошла волна.

― Иди за мной.

Тварь припала на передние лапки, опустила голову.

Глаза-лепестки мигнули.

Павел Григорьевич сделал ещё один шаг назад.

Сны уже мало кто воспринимал всерьёз. Конечно, для обычных людей они оставались важными, однако в мире и спокойствии как-то не к лицу серьёзным людям интересоваться ночными грёзами.

Но сон был.

В тревожной ночи перед сегодняшним утром.

Во сне был шорох, был мёртвый свет, был тихий усталый голос и обречённое будущее.

Они просыпаются. И если они проснутся все, никакая защита их не удержит.

Так странно смотреть, пусть и во сне, в глаза разного цвета.

Ну что ж, он подстелил достаточно соломки, чтобы не умереть сразу.

― В сторону!

Его не надо просить дважды.

Встать между монстром и учениками.

Смотреть, как пляшет солнце на цепи.

Рустам в чёрном, в шляпе с широкими плоскими полями, с ослепительно белым воротничком.

Одна петля цепи в левой руке, одна ― в правой, а сама она идёт за спиной, как прыгалка.

Время танцевать.

Цепь мага из диаспоры слабо сияла.

Арьянам сощурился, чтобы разглядеть получше, чтобы убедиться, что ему не кажется: мёртвое сияние и слишком тёмно-синие тени.

Цепь как кнут ― ударила тварь по лицу.

Или морде.

Металл разошёлся брызгами.

Сгинь, отродье проклятого народа!

Цепь росла и вела себя как бич, как змея, как… как оружие, слишком гибкое и слишком странное.

Тварь шипела, вставала на дыбы и плевалась брызгами металла после каждого удара.

Маг же…

Маг взмахнул рукой.

Цепь сорвалась бесконечной змеёй, обвилась вокруг твари.

Именем Всеопаляющего! Во имя всех живых и нерожденных!

― А теперь, ― как ни в чём ни бывало сказал Павел Григорьевич, ― из круга ни ногой. И если я хоть ещё раз прознаю о нарушении режима, я просто возьму лошадь и поеду в Университет. И скажу, что вы все мертвы.

― Но это же ложь, ― заикнулся кто-то из историков.

― К моменту, как я доеду, ― пожал Павел Григорьевич плечами, ― это уже не будет ложью.

Повисла гробовая тишина. Аль-Тешуб отвернулась и закашлялась, стараясь не выдать смех. Благодарение апостолам, на тварь напоролись только эти трое парфян, остальные отдыхали в лагере и не полезли никуда. И хвала ушедшим богам, что в экспедиции были маги диаспоры.

Иначе бы в живых не осталось бы никого.

― Сешафи, что скажете?

Ат-Табари отвлеклась от изучения огромного рисунка, который сделала аль-Унташ и в пределах которого и разбили лагерь.

― Они пока не пробудились, насколько я понимаю. Но утром я скажу точнее. Хорошо, что вы отправили почти половину отсюда… Мастер Саккара?

― Я бы не стала рисковать и отправлять отсюда кого угодно. Хотя Павел-джи смог бы уйти сам. Думаю, Шет и Рустам тоже завтра скажут, насколько всё… не так. Но из круга в самом деле никому не выходить. Отгородим уголочек под туалет в крайнем случае. Аша, Нашур? Что думаете?

― Мне не нравится земля здесь, ― пошевелив пальцами, будто наигрывая на невидимом пианино, сказал Лимиин. ― Я не маг, но с трубой успел глянуть на Саде Хакаарев. И ничего хорошего там не увидел. Мне кажется, нужно думать об эвакуации.

― Завтра, ― твёрдо сказала Харикки. ― Сегодня… не скажу, тут мало растительности. Но та, что есть, какая-то не такая становится. Как будто начинает пить что-то непонятное. Может, за ночь изменится.

Но не изменилось бы.

Аль-Тешуб знала, что надежда бессмысленна.

Утром им придётся уходить.

Точнее, думать, как уйти отсюда.