Сады Морфея

Дыра в стене церкви появилась в среду. Не рухнула вся стена, нет — только средняя часть, метра три в ширину, от самого пола до окон. Старая кладка не выдержала осенних дождей, и кирпичи вывалились наружу с сухим, каким-то даже удивлённым вздохом.

Отец Алексей приехал на звонок сторожа к полуночи. Долго стоял перед проломом, светя фонариком, будто не веря глазам. С той стороны тянуло холодом и запахом прелых листьев. Кто угодно теперь мог зайти в храм — без дверей, без замков, без всякого спроса.

— Всё, батюшка, — сказал сторож кутаясь в телогрейку. — Теперь не устеречь.

Наутро собрали совет. Решили: до приезда строителей и согласования с епархией дежурить круглосуточно. Прихожане записывались в листок — кто на ночь, кто на день. Сидеть у пролома, смотреть, чтобы никто не залез.

И первое время получалось. Сидели на раскладных стульях, пили чай из термоса, читали Псалтирь при свечах. Прохожие заглядывали с любопытством, но вид дежурного их останавливал.

А потом люди привыкли. И дежурные устали. И ноябрь ударил морозом, когда сидеть на сквозняке — последнее дело.

Утром в субботу пропала большая икона Божией Матери — та, что висела ближе всего к пролому. Сорвали просто, вместе с креплениями. На полу остались щепки от рамы.

К вечеру воскресенья недосчитались трёх подсвечников, ящика для пожертвований (пустого, но самого по себе чугунного, с царским вензелем), напрестольного Евангелия в серебряном окладе и — это было уже совсем дико — половицы из алтаря. Половую доску выдрали. Зачем? Бог весть.

Некоторые прихожане плакали в голос:

— Да что ж это делается?! Мы ж тут не склад, мы ж храм! Или у людей Бога нет совсем?

— Нет, — тихо сказал дьякон. — У некоторых уже нет. Мы это знаем.

Он посмотрел на отца Алексея, и тот опустил глаза. Потому что знали. И потому что узнали.

Краденое Евангелие нашли на рынке. Серебряный оклад уже успели снять, и книга лежала на прилавке среди прочего хлама — мятая, с вырванными страницами в начале. Продавала её женщина лет пятидесяти в грязном пуховике. Она раньше ходила в этот храм. Пела на клиросе. Лет пять назад у неё умер муж, потом сгорела дача, потом она перестала приходить — сначала на службы, потом и на кладбище. А потом просто перестала верить.

— Скажешь, Богу нужна была моя дача? — спросила она тогда отца Алексея, когда он пришёл к ней домой, в то время. — Скажешь, Он мне помог? Вот и не надо мне Его помощи.

Теперь она стояла на рынке с красными от бессонницы глазами и повторяла:

— А что мне было делать? Я ж не украла — я взяла то, что никому не нужно было.

— Не нужно? — переспросил Отец Алексей, забирая Евангелие. — Оно тебе может и не нужно. А нам — нужно. Он не стал обвинять или кричать, просто вернулся в храм.

Вечером того же дня поймали ещё одного. Этот три года был старостой в храме, помогал с ремонтом, знал все ключи и все тайники. Его взяли, когда он тайком продавал кадило и два потира. Он не запирался, сказал только:

— А где ваш Бог был, когда стена рухнула? Когда мою жену уволили? Когда сын в тюрьму сел? Я служил Богу, как мог, а теперь у меня ничего нет. И у вас теперь ничего нет. Вот и сравнялись.

В воскресенье во время богослужения Отец Алексей, вышел к людям — уставший, с синяками под глазами, в подряснике, прожжённом у рукава церковной свечой. В храме было холодно — стена ещё дышала морозом. Прихожане сидели в куртках, женщины в платках поверх шапок.

— Часто мы думаем, — начал он, — что вера — это когда Бог нас охраняет. Как броня. Как крепостная стена. Пока стена стоит — мы верим. А рухнула стена — и вера рухнула. Он помолчал, потом продолжил: — Но абсолютность — это не про броню. Абсолютность — это оставаться с Богом в любых обстоятельствах. Даже когда стена рухнула. Даже когда воры пришли. Даже когда воруют те, кого ты кормил с ложки, кого крестил, кого отпевал.

В храме было тихо. Кто-то всхлипнул. — Вы спросите: а где же был Бог, когда крали Евангелие? Отвечу: Он был в том, что мы с вами не бросили храм. Он был в том, что некоторые из вас всю ночь сидели у пролома с термосом и ревматизмом. Он был в том, что кто-то отдал последние пятьсот рублей на доски, чтобы заколотить дыру хотя бы временно. Он был в том, что мы не прокляли воров, пойманных с поличным.

— Бог не обещал нам целых стен. Он обещал, что Он будет с нами и сквозь любую стену. Даже сквозь пролом. Даже сквозь кражу. Даже сквозь предательство. И пока мы здесь — мы не брошены. Вот что абсолютно и ничто не может разорвать эту связь. Ни болезнь. Ни рухнувшая стена. Ни даже тот факт, что вещи, которые мы любили, лежат теперь на чужом столе.

Он посмотрел на пустой иконостас — туда, где раньше висела икона.

— Икона найдётся. Или не найдётся. Но то, Кого икона изображала — это не украсть. Не выломать. Не продать на рынке. Потому что это не вещь. Это Любовь. Это вера. И это верность. Стену мы отремонтируем, а тем, кто украл, — если захотят вернуться, — откроем дверь. Потому что Бог открыт к нам всегда, мешает лишь наш собственный грех.

После службы к нему подошла женщина — и молча сунула в руку тысячу рублей, сказав:

— Батюшка, а я ведь хотела уйти. В понедельник. Когда Евангелие нашли на рынке — хотела всё бросить и уйти. Потому что ну какой это храм, если свои же тащат?

— А теперь?

Она вытерла слёзы рукавом.

— А теперь поняла: вот это и есть храм. Когда стена рухнула — а мы остались.

Отец Алексей улыбнулся. За спиной у него, в кое-как заколоченном пока проломе, дул ноябрьский ветер. Но свечи в храме горели ровно и ни одна не погасла.