Сага о близнецах. Все дороги ведут наверх

Это не я, сердце мое скулит,

Напоминает чувствовать себя живой

Будь такой, ты собой оставайся

Если больно — шире улыбайся

Тут везде, знаешь, закон такой

Быть бесчувственной, быть пустой

© nicebeatzprod — быть пустой

Этот город не может существовать в реальности. Время здесь течет совсем иначе, из мгновения превращаясь в вечность. Под ногами падают бесчисленные звезды, а над головой висят перевернутые горы. И между ними, по Тропе Боли, бесконечным потоком бредут заблудшие души.

Ее пребывание здесь длится уже не одну тысячу лет, а может даже целую вечность. Глядя на тех, кто уходит в новую жизнь, погонщица душ испытывает неясное чувство одиночества. Ей кажется неправильным то, что она застряла здесь, хоть Лукавый и добр к ней. Ведь она тоже когда-то была живой, и она хочет жить снова.

Глядя на звезды под ногами, погонщица душ пытается вспомнить, кем когда-то была. Но Лукавый спрятал ее память на тысячи замков, говоря, что там слишком много горя и боли. Погонщица душ обречена прозябать вечность в одиночестве и тоске, пока однажды мир не меняется. Кто-то просит о помощи, и она откликается на зов. Перед ней — яркая и сильная душа сновидца, непохожая на остальные. Он не принадлежит ни миру мертвых, ни миру живых, он чужой на этой земле. И он первый из всех дает погонщице имя — «Нерожденная». Рука об руку они идут сквозь зачарованный мир, ища живое пламя и душу, что должна была сгинуть давным-давно. И когда находят их — сталкиваются с самим Лукавым. Но сновидец делает то, чего Нерожденная не ожидает: он просит для нее свободы.

Мужчина с глазами древнего бога грустно смотрит на погонщицу душ:

«Неужели ты и впрямь забыла, как умерла, и сколько боли тебе причинили Совершенные?»

Погонщица душ чувствует, что он знает гораздо больше, чем говорит. Но он ей ничего не расскажет, ведь в этом весь хозяин мира снов.

«Цикл должен продолжаться, Лукавый. А я пробыла здесь так долго, что действительно забыла, кем была. Жизнь должна продолжаться», — с мольбой отвечает Нерожденная.

Лукавый долго молчит, а когда говорит снова, в его голосе звучит горечь:

«Но этот мир может дать тебе все, даже иллюзию жизни... Здесь ты никогда больше не умрешь!»

Погонщица душ тонет в отчаянии, ведь она посмела мечтать о новом рождении. Глядя в глаза древнего бога, она с тоской отвечает:

«И никогда не воскресну».

Обретя долгожданную свободу, неприкаянная душа скитается по Земле Радости. И вот что удивительно: она знает об этом мире все, но не помнит, кем когда-то была. Лукавый бог сдержал обещание, разбив оковы Нерожденной, но не вернул ей воспоминания. Но даже это было лучше, чем существование в роли погонщицы душ.

Роли, которой не было конца.

И странствуя по миру, слыша и видя души Земли Радости, Нерожденная желает только одного: в новой жизни вспомнить того сновидца, что даровал ей шанс вернуться. И однажды блуждания подходят к концу. Нерожденная словно чувствует призыв и слышит тихие слова:

«Пора».

Впереди ее ожидает новое рождение и новая жизнь. Какой она будет? Нерожденная не знает, но чувствует безграничную радость от того, что больше не заперта в вечности. И видя перед собой свет, она уверенно шагает вперед.

***

Тяжело дыша, Рейнхарт открыла глаза. Некоторое время она лежала, бездумно пялясь в стену напротив и зябко кутаясь в холодное одеяло. Сон утренним туманом просочился сквозь пальцы и растаял, оставив после себя тяжелый, тревожный осадок.

На первом этаже слышались тяжелые шаги отца и суетливые голоса служанок. Рейнхарт сморгнула остатки сна и неуклюже приподнялась на локтях. Черные, как вороново крыло, волосы кудрями рассыпались по плечам. Рейнхарт недовольно сдула непослушную прядь, упавшую на лицо, и с грустью посмотрела на подушку. За окном вовсю занимался рассвет, а значит, уже скоро девушка услышит требовательный голос отца.

И правда, едва Рейнхарт умылась, и, заплетя волосы в две толстые косы, облачилась в платье, она услышала окрик с первого этажа.

— Иду! — она выскочила из комнаты и с легкостью сбежала вниз по ступенькам.

На кухне крутилась кухарка, а от очага исходил приятный запах еды. В животе у Рейнхарт заурчало от голода, и она быстро стрельнула глазами в сторону сидевшего за столом отца.

Староста Реванхейма, Вольн Ингемар, неохотно оторвал взгляд от каких-то бумаг и перевел его на дочь. Зеленые глаза смотрели недобро, отчего Рейнхарт невольно потупилась.

— Иди и принеси воду, — холодно приказал он.

Девушка нахмурилась.

Идти надо было к колодцу, а она его избегала с тех пор, как соседские дети ее там чуть не притопили. Дело было много лет назад, но у Рейнхарт до сих пор предательски подгибались колени при виде дыры, обнесенной каменной кладкой и зиявшей черным зевом на зимнем снегу. Но Вольну Ингемар было наплевать на страхи собственной дочери.

— Конечно, отец, — Рейнхарт спрятала горечь за легкой улыбкой и вышла в сени.

Там, натягивая на себя изрядно потертую парку, девушка обиженно поджала губы. Она все еще помнила времена, когда отец относился к ней, как к своему величайшему сокровищу.

…Родную мать Рейнхарт никогда не знала, ведь та умерла при родах. Вольн же души в дочери не чаял, называя ее лучиком света. Довольная сытой жизнью и любовью отца, Рейнхарт росла, не ведая бед.

А с первыми лунными днями в ней проснулся Дар. Тогда Рейнхарт было всего двенадцать, и рядом не оказалось никого, кто мог бы рассказать, что за чудотворная сила течет в ее жилах. И однажды, исцелив подбитого ребятней птенца, девочка принесла его домой и радостно показала отцу. Никогда в жизни она не забудет, как в тот момент изменилось лицо Вольна. Из глаз ушла вся любовь, сменившись страхом, а теплая улыбка больше не появлялась на устах.

Тому птенцу отец свернул шею, а дочери твердо наказал нигде и никогда не рассказывать о своей силе, ведь то был не Дар, а проклятие.

Из лучика света девочка превратилась в нелюбимую дочь, а сытая жизнь сменилась затворничеством. Вольн Ингемар боялся родную дочь, а сплетни в маленьком городе расползались быстро. И вскоре каждая шавка в подворотне обсуждала, как же старосте Реванхейма не повезло с дочерью. Мало того, что жена умерла при родах, так еще и ребенок оказался с дурным глазом. Вольн эти слухи не пресекал, и чем дальше, тем больше их рождалось.

И, оставаясь одна по ночам в холодном доме, маленькая Рейнхарт не понимала, чем она заслужила подобное. Порой, стоя перед зеркалом, она будто наяву слышала шепотки, раздававшиеся за спиной, стоило ей выйти на улицу.

«Глядите, экая чернявая! А глаза, глаза-то видали ее? Зеленые, змеиные, а уж как блеснет в них ведьмин огонь, так и жуть сразу берет!»

Здесь, в Реванхейме, люди держались друг за друга очень крепко. Кровные узы переплелись в этом городе, уподобившись корням многовекового древа. И только семья Ингемар держалась особняком: мало кто хотел связываться с потомками пожирательницы жизней. Рейнхарт знала о своей семье только то, что в ней течет кровь Сольвейг Ингемар, урожденной Хелленберг. Кровь старого, канувшего в небытие рода.

В семье их осталось двое — Вольн и Рейнхарт. Мириан умерла, едва родив дочь, а остальные родственники, если и были, то вряд ли когда-нибудь вернутся в Реванхейм. Не то это место было, где хотелось остаться навсегда. И Рейнхарт мечтала вырваться отсюда, уехать туда, где никто не будет знать кто она, и где никто не станет сравнивать ее с Сольвейг Ингемар, пожирательницей жизней.

В конце концов, ей уже минуло восемнадцать зим. И, в отличие от сверстниц, Рейнхарт не была замужем. Казалось бы — дочь старосты города, молода и пригожа, но никто не зарился на девицу с дурным глазом. Никому не хотелось брать в семью девчонку с прóклятой кровью. Но то, что было для суеверных северян плохим знаком, обернулось для Рейнхарт свободой.

…Проваливаясь в снег по колено и чувствуя, как мокнут давно прохудившиеся сапоги, она обошла дом. Там, почти у самого леса, стоял ненавистный ей колодец. Летом идти до него было совсем недолго, а вот зимой дорожку порой заметало поземкой так сильно, что короткий путь казался неимоверно длинным.

Добравшись до колодца, Рейнхарт поджала мгновенно озябшие пальцы в хлюпавших сапогах и с опаской подошла к черному зеву. Заглядывать внутрь она боялась — в голове сразу всплывали неприятные воспоминания из детства. Рейнхарт несколько раз медленно вдохнула и выдохнула и робко шагнула ближе. Вдруг она почувствовала чужое присутствие и резко обернулась. Сзади, едва касаясь босыми ступнями снега, стояла женщина. Зелёные, горящие потусторонним светом глаза с жадностью изучали лицо Рейнхарт.

Девушка слабо улыбнулась в ответ:

— Здравствуй, Сольвейг.

— Снова отец в плохом настроении, милая? — ведьма улыбнулась, но улыбка её не была живой.

— Как и всегда, — пожала плечами Рейнхарт. — Ненавижу колодец. И тех, из-за кого я его боюсь, тоже ненавижу.

Собравшись с духом, она принялась крутить механизм, поднимавший из глубин ведро с водой.

Сольвейг молчаливой тенью стояла рядом, а Рейнхарт невольно снова улыбнулась.

Ведьма была необычайно красива и знала множество разных сказок. В отличие от родного отца, эта женщина стала для Рейнхарт единственным близким существом. Однако имелся у неё один большой недостаток.

Она была мертва.

В первый раз Рейнхарт увидела призрак ведьмы, когда ей было двенадцать лет — с первыми лунными днями пришел не только Дар, но и возможность видеть души умерших. Соседские дети любили пугать страшными байками о ночницах, и живое воображение рисовало Рейнхарт истлевших старух в лохмотьях. Но дух этой женщины был совсем другим. Она пришла к ней сквозь ночную метель в те времена, когда Рейнхарт нуждалась в тепле и любви хоть от кого-то.

Сольвейг спасла Рейнхарт от тоскливого одиночества и собственных страхов. С той ночи минуло уже шесть зим, и все это время дух ведьмы неотступно следовал за девушкой. Поначалу Рейнхарт пугало, что кроме неё мертвячку не видит никто, но она быстро к этому привыкла. Конечно, ее разговоры с пустым местом, привлекали чужое внимание, и очень скоро за девочкой закрепилась слава местной сумасшедшей. Но к собственному удивлению Рейнхарт было все равно на чужие злые глаза и злые сердца. Сольвейг всегда была рядом, незримо стоя за спиной, а ночами убаюкивала Рейнхарт старыми колыбельными и историями о временах, когда она еще была жива.

За стенами свистит ветер, шумят раскачивающиеся деревья, а за окном царит непроглядная белая мгла. В маленькой комнате испуганно сжимается на кровати девочка двенадцати лет от роду. Проснувшись от очередного странного сна, Рейнхарт заворачивается в толстое одеяло и нервно теребит одну из косичек, пристально глядя в стену. Едва заметный сквозняк заставляет пламя свечи в изголовье беспокойно заметаться. Всполохи причудливо меняют тени, а девочке кажется, что она видит сказочных существ. Сквозь вой бурана Рейнхарт слышит голос: женский, приятный, но почему-то ужасно тоскливый. На ум ей сразу приходят байки о беспокойных духах, которыми так любят пугать соседские дети.

«Впусти меня, — просит голос. — Я так замёрзла».

Рейнхарт смотрит в сторону окна. Сквозь вьюгу слышится мерный перестук веток. Девочка испуганно закрывает уши руками и жмурится.

«Впусти меня».

Рейнхарт опасливо высовывает голову из-под одеяла, снова глядя на окно. Она видит, как сквозь снежное полотно за стеклом проступает фигура. Несмотря на то, что ветви хлещут по окну и стенам дома, они почему-то совсем не задевают гостью.

«Мне так холодно и страшно, девочка. Впусти меня домой, маленькая. Пустишь ведь?»

Рейнхарт видит чёрные, как смоль, кучерявые волосы, развевающиеся на зимнем ветру. Незнакомка улыбается червлеными губами, а в зелёных глазах пляшет ведьмин огонек. Она тянет вперёд руки, и девочка видит в землистого цвета ладонях сладости.

«Бери, они все твои. Впустишь меня домой, маленькая? Я так замёрзла, мне так холодно».

Женщина улыбается, и Рейнхарт думает, что чем-то она напоминает ей отца.

«Я знаю много сказок, девочка. Хочешь их послушать? — просит незнакомка, приблизившись к стеклу вплотную. — Я совсем чуть-чуть взамен прошу — капельку тепла. Пустишь меня согреться?»

«Отец говорит, что нельзя разговаривать с чужаками, — замечает девочка. — А вдруг ты мертвячка?»

«Разве похожа я на мертвячку? Смотри, я ведь не выгляжу мертвой, — женщина вскидывает брови. — Твой отец правильные вещи говорит. Я тоже своим детям оставляла такой наказ».

Рейнхарт хмурится. И правда, ночная гостья совсем не кажется страшной. Наоборот, её красота ослепляет. Сладости манят, а голос звучит нежно, ласково, знакомо. В нем слышится обещание того тепла, которого Рейнхарт лишил родной отец.

Девочка осторожно свешивает ноги с кровати. Она пробегает по холодному полу и неуверенно замирает возле окна.

«Назови тогда своё имя!»

Зеленые глаза жадно вспыхивают:

«Меня зовут, — женщина широко улыбается, — Сольвейг».

Девочка не может оторвать взгляд от незнакомки. Сила, дремлющая в Рейнхарт, шепчет о сути странной женщины. Девочку затягивает в омут зеленых глаз, где она видит слишком долгую для человека жизнь.

«Это правда все мое? — с сомнением спрашивает Рейнхарт, глядя на ладони, полные сладостей. — Отец учил меня делиться со всеми. Тогда я возьму немного, а остальное будет тебе!»

«Как скажешь, маленькая, — черноволосая женщина смеётся приятным грудным смехом. — Открой окошко, малышка, я совсем озябла».

«Ты сдержишь слово? Расскажешь мне сказки? — Рейнхарт серьёзно хмурит брови. — Только пусть они будут совсем нестрашные!»

Порыв ветра в очередной раз треплет гостье волосы, но она словно не замечает этого. Лишь щурится лукаво:

«Я всегда держу слово, маленькая. Хочешь, я спою тебе колыбельную, как согреюсь?»

Рейнхарт доверчиво улыбается в ответ и тянет на себя оконные створки, впуская в дом снег и холод. Сольвейг шагает внутрь и, рассыпав сладости по полу, заключает маленькую девочку в объятия.

Невеселые воспоминание схлынули, и Рейнхарт моргнула, а Сольвейг коснулась её лица невесомой ладонью. Пусть Рейнхарт давно выросла, но она по-прежнему любила сказки мертвой ведьмы и больше всего на свете желала, чтобы та всегда была рядом.

По-прежнему стараясь не заглядывать в колодец, девушка наполнила ведра водой и повесила их на коромысло. Перекинув его через плечи, Рейнхарт затопала обратно к дому. Вообще, это была работа служанок, но Вольн, отдавая подобные приказы дочери, словно говорил:

«Живи так, словно тебя никогда не существовало».

Рейнхарт понимала его, ведь Вольн больше всего на свете боялся, что она станет, как Сольвейг, и принесет смерть.

Но между «понять» и «принять» была огромная разница, и девушка попросту не могла смириться с тем, что проживет свою полную одиночества жизнь в пустом доме. В такие моменты как сейчас, она очень жалела, что почти ничего не ведает о мире за пределами Реванхейма. Все знания Рейнхарт черпала из историй мертвой ведьмы, благо та никогда не скупилась на рассказы.

Мертвячка, словно понимая, о чем думает девушка, молча держалась чуть поодаль. Ей совсем не надо было разговаривать с Рейнхарт — дочь старосты чувствовала покой уже от одного присутствия Сольвейг. И сейчас призрак ведьмы внимательно следил за Рейнхарт зелеными глазами, в которых полыхал потусторонний огонь.

Зайдя в сени, девушка поставила ведра на старый и скрипучий пол. Скинув парку и обувь, она снова взялась за коромысло. Быстрым шагом Рейнхарт занесла воду на кухню и опустила голову под пристальным взглядом кухарки. В отличие от своих юных и бойких племянниц старая Вельма не избегала дочь старосты, и потому без обиняков поставила на стол миску с кашей.

— Кушай, пока не остыло, — небрежно бросила она и вытерла руки о фартук. — Хозяин ушел, авось не вернется до вечера.

Рейнхарт благодарно улыбнулась и, легко скользнув за стол, принялась уминать кашу за обе щеки. После утреннего мороза теплая еда казалась вкуснее обычного. Кухарка же неторопливо уселась напротив девушки и подперла лицо заскорузлой рукой.

— Тебе уже восемнадцать зим, — заметила она. — Твоих сверстниц замуж раздали еще года два назад, а ты все в девках ходишь.

От неожиданности Рейнхарт подавилась и закашлялась. Отставив опустевшую миску в сторону, она посмотрела на старуху.

— Вельма, — с невеселой улыбкой произнесла она. — В этом городе никто меня в жены не возьмет.

— Так найди себе мужа подальше отсюда, — пожала плечами кухарка. — Здесь много караванов останавливается, авось присмотришься к кому из торговцев.

— Зачем мне это?

— Разве не хочешь отсюда сбежать? — Вельма цыкнула зубом. — Ты отравляешь Вольну жизнь своим существованием, а он, в свою очередь, спит и видит, как ты исчезнешь.

Рейнхарт нахмурилась: слова старой Вельмы были правдивы и от того причиняли еще большую боль.

— Чтобы исчезнуть, мне совсем не нужно выходить замуж, — усмехнулась она.

— Одинокую девку подстерегает множество опасностей, — парировала кухарка. — Если, конечно, ты не собираешься нырнуть в воды Ильимани, как та дуреха несколько зим назад.

Рейнхарт хмыкнула, вспомнив историю, всполошившую весь Реванхейм. Одна из соседских девок столь сильно не желала выходить замуж за выбранного родителями суженого, что предпочла сброситься с утеса. Тело ее так и не нашли, ведь бурные воды Ильимани никогда не отдавали своих жертв обратно.

Но как бы Рейнхарт ни ненавидела свою жизнь, она не была готова с ней расстаться. Однажды девушка уже чуть не умерла, упав в колодец на заднем дворе, и с тех пор знала только одно:

Она будет сражаться со смертью до самого конца.

— Моя девочка, — зашелестел над ухом голос мертвой ведьмы. — Я всегда знала, что твоя жажда жизни не уступает моей.

Рейнхарт заправила выбившуюся прядь за ухо, делая вид, что не слышит Сольвейг. По коже пробежали мурашки от присутствия мертвячки за спиной. Подавив желание обернуться, Рейнхарт посмотрела старой Вельме в глаза:

— Я что-нибудь придумаю, — она улыбнулась. — Спасибо за заботу.

— Было бы за что, — кухарка поморщилась. — Тебе просто не повезло родиться правнучкой пожирательницы жизней.

Со слабой улыбкой Рейнхарт качнула головой. Когда Вельма вновь погрузилась в свои дела, девушка быстро покинула отчий дом. Сейчас походка ее была легка, а на губах играла жизнерадостная улыбка. Да и как могло быть иначе, если весь день Рейнхарт проведет в хижине городской знахарки?

Анезка Хильдегард приехала в Реванхейм несколько зим тому назад. Северяне, настороженно относившиеся к чужакам, приняли знахарку на удивление тепло. Совсем немного времени понадобилось Анезке, чтобы освоиться на новом месте, и вскоре она сумела даже покорить сердце самого старого холостяка Реванхейма — Кривоносого Альба. Оба были людьми добрыми, и Рейнхарт искренне верила, что именно сердечность притянула этих двоих друг к другу. Сама же она познакомилась с Анезкой по воле случая: Вольн вызвал знахарку к себе, когда его единственная дочь занемогла во время первых лунных дней.

По иронии судьбы, потеряв любовь отца, Рейнхарт обрела в лице Анезки наставницу и друга. Женщина быстро смекнула, что у девчонки настоящий талант, и едва Рейнхарт оправилась от болезни, как стала ученицей городской знахарки. Анезка никогда не спрашивала дочь старосты о ее Даре, но Рейнхарт понимала, что за свою жизнь знахарка наверняка хотя бы раз сталкивалась с Детьми Хасидзиль. Она обучала Рейнхарт травничеству, искренне желая, чтобы ее ученица прожила долгую и счастливую жизнь, а не сгорела в собственном Даре, спасая чужие жизни ценой своей.

Идя по узким улочкам города, Рейнхарт невольно замерла возле чужого дома. Там, во дворе, играли в снежки дети. Девушка грустно усмехнулась — у них было счастливое детство, и их не обделили любовью родители. В сердце кольнула зависть, а на плечи легли бестелесные руки Сольвейг.

— Они такие беззаботные и шумные, — вкрадчиво зашептала мертвая ведьма. — Хочешь, я их напугаю?

— Не нужно, — качнула головой Рейнхарт. — Меня и без того обвиняют во всех детских болезнях и несчастьях.

— Ну правильно, — голос Сольвейг стал язвительным. — А ты это терпишь, терпишь, терпишь… Иногда стоит дать отпор.

Хмурясь, Рейнхарт повела плечами и вполголоса ответила:

— Дети не должны отвечать за деяния своих родителей.

— Даже если они сами причиняют тебе боль? — Сольвейг рассмеялась.

Зеленые глаза мертвячки еще ярче вспыхнули потусторонним светом, стоило ей перевести взгляд на игравших детей.

— Думаю, они заслужили порцию ночных кошмаров.

Рейнхарт поморщилась: порой она забывала, кем была Сольвейг. Не обретя после смерти покой, она стала полуночницей, приходящей к людям в страшных снах.

Рейнхарт и не заметила, что дети давно уже перестали играть. Притихнув, они сбились в стайку и внимательно разглядывали девушку. Она тяжело вздохнула, вспомнив, что кроме нее никто не видит Сольвейг. Рейнхарт уже не в первый раз попадалась на странных разговорах с воздухом, что однозначно не улучшало о ней мнение реванхеймцев. Девушка поежилась под пристальными взглядами и собралась продолжить свой путь. Но до ее ушей донеслась считалочка, от которой по спине пробежали мурашки. Рейнхарт застыла, проклиная себя за излишнюю сентиментальность.

«Ведьма родилась на второй день зимы. Одаренной она стала на третий».

Нелепая считалочка, придуманная кем-то вскоре после смерти пожирательницы жизней, неожиданно крепко укоренилась в этом городе. Ей пугали непослушных детей перед сном или же напевали вслух, как сейчас.

«Ликом пригожей, счастливой — в четвёртый. В пятый день ведьма стала женой».

Считалочка вызывала у Рейнхарт неописуемый ужас, заставляя тело цепенеть, совсем как сейчас.

«На шестой же обратилась Меченой. На седьмой день она погубила безвинных детей».

Впервые Рейнхарт услышала ее в детстве, сидя на дне замерзшего колодца. В тот день она умоляла не оставлять ее одну, а сверху полукругом нависали детские силуэты, и слова проклятой песенки эхом отдавались от стен каменной кладки.

«Ее поймали в восьмой день и приговорили на девятый. Ее казнили в десятый день и похоронили в одиннадцатый».

Рейнхарт потерла ноющий висок. Не хватало ей сейчас позорно хлопнуться в обморок. Девушка заставила себя дышать глубоко и размеренно, чтобы согнать подступивший к горлу удушающий ком.

«Меченая ведьма вернулась в двенадцатый день с глазами, полными хлада зимы. В тринадцатый — пировала сладко, злобно пожирая подобных себе».

Наконец, совладав с собой, Рейнхарт снова смогла обратить внимание на окружающий мир.

«В четырнадцатый день никого не осталось. В пятнадцатый день ведьма смеялась, в шестнадцатый ведьма исчезла».

Опустив взгляд, Рейнхарт вздрогнула: напротив, сбившись в кучку, стояли трое ребятишек.

«В семнадцатый день ведьма придёт за тобой».

Гадкая считалочка наконец-то стихла, и девушка почувствовала, как спадает сковавшее тело напряжение.

«Им столько же, сколько было и мне, когда я…» — Рейнхарт тут же одернула себя, не желая больше вспоминать о случившемся когда-то давно.

— Мама говорит, — раздался звонкий мальчишечий голос, — это ты на Тори порчу навела.

— Тори сам виноват в своей болезни, — Рейнхарт передернула плечами. — Нечего было в пургу ночью выбегать. Застудился он, вот и хворает.

Дети недоверчиво разглядывали ее исподлобья и жались друг к другу.

— А мне тетя Рут рассказывала, что неурожай в прошлом году у нас был из-за того, что сама земля противится существованию ведьмы! — тихо произнесла девочка, прятавшаяся за спинами друзей.

Рейнхарт усмехнулась — чем больше они ее боятся, тем меньше будут чинить всякие каверзы.

— У тебя глаз дурной, — авторитетно заявил третий ребенок. — Чего тебе стоит сглазить любого?

Рейнхарт сделала шаг вперед, и дети тут же отпрянули.

— Сглазить? — девушка наклонилась и зловеще улыбнулась в ответ. — Коли так боитесь меня — исчезните с глаз моих долой.

Рейнхарт перевела взгляд на первого мальчугана, чья мать явно считала ее злом во плоти, и навела на него указующий перст:

— А если я еще раз услышу, что меня обвиняют в чужих бедах, точно порчу на всю вашу семью наведу. Знаете, какую?

Под недоверчивыми детскими взглядами Рейнхарт выдержала драматичную паузу, а затем резко выкрикнула:

— Гадить себе в портки будете без устали!

Ее голос громко зазвенел в полной тишине, и дети с визгом бросились врассыпную. Рейнхарт, самодовольно улыбнувшись, поправила сбившийся платок и выпрямилась. За спиной послышался знакомый шелест платья, а затем Сольвейг расхохоталась:

— Такое решение мне тоже нравится, — она встала рядом с Рейнхарт. — Но ты слишком добра, милая.

— Зато, возможно, дольше проживу, — отрезала девушка, продолжив путь.

…Хижина знахарки встретила Рейнхарт теплом и светом, которых не было в ее родном доме. Услышав хлопок двери, Анезка тут же высунулась в сени:

— Ты сегодня рано.

— Повезло, что отец не придирался.

Скинув парку и сапоги, Рейнхарт босиком прошлась по теплому полу и оказалась в помещении, где Анезка принимала пациентов. Воздух здесь был пропитан насыщенным ароматом сушеных трав. Часть из них была собрана в пучки и развешана под потолком, а часть лежала на широком сосновом столе. Здесь же стояли дутые склянки и деревянные горшки для хранения высушенных лепестков.

— Как там Альб? — полюбопытствовала Рейнхарт, склонившись над травами.

Не так давно в городе останавливался последний перед зимой торговый караван. Анезка забрала большую партию трав с юга, и теперь ее ученице предстояло их правильно рассортировать и высушить.

— Как и всегда, — махнула рукой знахарка. — Хворь никак не желает отступать.

— Анезка, — Рейнхарт повернулась к ней с сильно бьющимся сердцем. — Ты же знаешь, я…

— Ничего я не знаю, — тут же перебила ее женщина, сердито уперев руки в бока. — Что бы ты ни хотела сказать — это последнее решение. Болезнь надобно искоренять травами и надлежащим уходом, а не ценой собственной жизни. Эдак ты не доживешь даже до двадцати.

С этими словами знахарка решительно указала Рейнхарт на стол с травами и вышла из комнаты. Девушка обиженно поджала губы. В словах Анезки была правда, но и смотреть на то, как медленно, но неумолимо угасает вечно жизнерадостный Кривоносый Альб, Рейнхарт не могла. Все же она хотела отплатить этим людям за то, что они были к ней так добры.

Торговцы завезли эту болезнь в Реванхейм несколько лет назад. Тогда караван возвращался из Айнцкранга, где бушевала неведомая хворь, скосившая многих рыцарей. Зараза эта накрепко оседала в легких, заставляя их захлебываться мучительным кашлем. Мор прошелся по городу, унеся жизни многих стариков и младенцев.

Тот год был тяжелым для жителей Реванхейма, а кладбище за городской чертой разрослось до невиданных доселе размеров. Жители поговаривали, что столько смертей они видели лишь однажды — двадцать зим тому назад. Тогда в Реванхейм пришла она.

Сольвейг Ингемар.

Конечно же, суеверные северяне предпочли винить во всем не торговцев, а девчонку, которой не повезло родиться в семье Ингемар. Рейнхарт была уверена: не заболей она в числе первых, все эти смерти повесили бы на нее.

На правнучку пожирательницы жизней.

Анезка тогда считай вовсе не спала, пытаясь спасти как можно больше людей, а Рейнхарт, едва встав на ноги, помогала ей, чем могла. И от того обиднее было осознавать девушке, что в ее жилах течет Дар, властный над жизнью и смертью. Что она могла бы спасти всех, и не было бы тогда стольких смертей. И Кривоносый Альб бы не остался с навсегда больными легкими.

Но Анезка была непреклонна в своем решении. Раз за разом она объясняла Рейнхарт, что если она не умрет от истощения, то ее вздернут сами северяне, которые не видели разницу между Детьми Хасидзиль и Мечеными. И потому Рейнхарт не оставалось ничего другого, кроме как бессильно смотреть за тем, как болезнь уносит одну жизнь за другой.

А теперь и время Кривоносого Альба было почти на исходе. Рейнхарт видела, как болезнь темной паутиной тянется из легких, день за днем отравляя супруга Анезки. Знахарка боролась с ней при помощи трав и снадобий, но лишь отсрочивала неизбежное. И порой, сидя рядом с Рейнхарт зимними вечерами, она тихо вздыхала, надеясь, что у них с Альбом в запасе есть хотя бы еще несколько лет.

— Снова думаешь об этом?

Услышав голос Сольвейг, Рейнхарт сердито отложила пучок трав в сторону и уставилась на свои руки.

— А о чем еще? — огрызнулась она. — Толку-то от моей силы, если она никому не нужна, — девушка перевела взгляд на мертвячку. — Если бы у меня не было Дара, отец бы по-прежнему любил меня. Не являйся я Дитем Хасидзиль, моя жизнь стала бы гораздо проще! Разве же это Дар? Больше похоже на проклятие, если меня все чураются!

Она почувствовала легкое дуновение ветра, а потом пальцы ведьмы коснулись ее ладоней, обдавая леденящим холодом.

— Это не проклятие, а благословение, — гневно произнесла Сольвейг. — Те, кто боятся тебя, не понимают всей ценности этой силы.

Рейнхарт вскинула голову.

— Но разве тебя не убили из-за твоего Дара? — обиженно спросила она. — Разве ты не ненавидишь себя?

— Себя? — мертвая ведьма расхохоталась. — Я ненавижу своих убийц, но никак не себя. И я бы все отдала, чтобы вернуться.

Сольвейг посмотрела в окно и слабо улыбнулась.

— И я надеюсь, что однажды ты меня поймешь, — мертвячка помолчала, пристально глядя в зеленые глаза своей наследницы. — И разделишь со мной эту жажду.

Она отстранилась, забирая с собой леденящий холод, и Рейнхарт тут же принялась растирать озябшие пальцы. В такие моменты, как сейчас, она особенно отчетливо понимала, что Сольвейг — отнюдь не добрый дух. Ведь добрые духи не становятся полуночницами, вестницами ночных кошмаров. Но привязанность Рейнхарт к мертвой ведьме всегда побеждала голос разума, ведь среди живых не было никого, кто мог бы ее понять.

Глядя на хмурую девушку, Сольвейг снова улыбнулась, и жуткая атмосфера окончательно исчезла. Рейнхарт вздохнула, возвращаясь к травам. Не глядя на Сольвейг, она тихо попросила:

— Расскажи историю, чтобы я не заскучала.

— И какую же? — в голосе Сольвейг слышались веселые нотки.

— О Бесе из Джагаршедда, — глаза Рейнхарт зажглись интересом. — О том, как вы встретились!

Мертвячка рассмеялась тихим, грудным смехом.

— Милая, я ведь рассказывала тебе о нем уже сотни раз. Неужели тебе не надоело?

— Я хочу послушать еще, — Рейнхарт улыбнулась. — Больше у нас с тобой ничего нет… А я так хочу прожить такую же яркую жизнь, как у тебя.

В мертвых глазах ведьмы вспыхнул зеленый огонь, когда она склонилась к девушке, чтобы запечатлеть на лбу холодный поцелуй. Если бы Сольвейг была жива, она заправила бы выбившуюся прядь черных волос за ухо и согрела бы Рейнхарт своими объятиями. Но ведьма навеки осталась бестелесным духом, привязанным к этой мерзлой земле чьей-то злой волей. И все, что она могла сделать для брошенной девушки из своего рода — это рассказывать истории.

— Они пришли ко мне в разгар холодной зимы, — мягко заговорила Сольвейг. — И едва я открыла им дверь, увидела на пороге своего дома живое пламя…

Рейнхарт слушала, связывая один пучок за другим, а перед глазами возникали образы далекого прошлого. Она знала эту историю наизусть, как и знала о загадочном Бесе из Джагаршедда все, что рассказывала мертвая ведьма. И раз за разом слушая рассказы Сольвейг, Рейнхарт мечтала только об одном:

«Вот бы меня однажды полюбили так же сильно».

***

Она проснулась от ласкового прикосновения теплой ладони к своей голове. Не желая открывать глаза, Рейнхарт что-то промычала себе под нос. Но кто-то мягко и настойчиво потряс ее за плечо, вырывая из сонной дремы. Рейнхарт с трудом подняла голову и огляделась. Стоило ей увидеть усмехавшуюся Анезку, и сон как рукой сняло. Девушка подскочила на скамье, сообразив, что задремала прямо на рабочем месте. Под веселым взглядом знахарки она смущенно вытащила из волос застрявшие травинки и лепестки цветков.

— Я прошу прощения.

Рейнхарт приготовилась к ругани, но Анезка только махнула рукой, мол, пустое.

— И давно я так? — девушка завертела головой, пытаясь разглядеть солнце за окном.

— Ну, не знаю, — хмыкнула знахарка. — Я уже пару часов, как вернулась, а ты уже спала.

Анезка протянула руку и сняла с лица ученицы прилипший цветок.

— Надеюсь, тебе снилось что-то хорошее, — она опустилась напротив Рейнхарт и подперла голову ладонью.

— Я не помню своих снов, — вздохнула девушка. — Когда просыпаюсь, то кажется, будто я забыла что-то очень важное. Я каждый раз пытаюсь ухватиться за остатки видений, но они… ускользают от меня.

— Сны — это просто сны, девочка моя, — Анезка улыбнулась. — И коль ты их не помнишь, значит они не так важны, как тебе кажется.

Рейнхарт в очередной раз взглянула на свои ладони, ощущая биение Дара даже в кончиках пальцев. Наконец, собравшись с духом, она вскочила и оперлась руками на стол.

— Анезка!

От неожиданности знахарка замерла, ожидая продолжения. Это несколько приободрило Рейнхарт, и она затараторила:

— Я ведь могу исцелить Альба! Он будет здоров, и вы получите себе не несколько лет в страхе смерти, а целую жизнь впереди! Со мной ничего не случится от исцеления одного человека, правда. А вы будете счастливы… Никто ничего не узнает, мы никому не расскажем!

Анезка слушала Рейнхарт, и с каждым словом ее лицо мрачнело все сильнее. Едва Рейнхарт договорила, как знахарка стальным голосом приказала:

— Сядь.

И девушка, сразу порастеряв весь запал, грустно опустилась на скамью.

— Я встречала таких, как ты, — произнесла Анезка. — За всю жизнь — всего двоих, и они умерли молодыми. Не важно, скольких ты спасешь. Твоя собственная жизнь исчисляется не количеством исцеленных и не оставшимися годами. Чем тяжелее болезнь, тем больше сил она из тебя выжмет. Даже Дети Хасидзиль подвластны закону равноценного обмена. Они отдают спасенным ровно столько времени, сколько тем отведено судьбой, не больше и не меньше. И многие из Детей не выдерживают этого знания, боясь скорой смерти. Именно этот страх обращает их в Меченых, заставляя не исцелять, а убивать. А что с ними происходит дальше — ты знаешь на примере своей прабабки. Ты юна, Рейнхарт, и даже не осознаешь, чего в тебе больше — желания жить или же готовности пожертвовать собой ради других.

Рейнхарт обдумывала слова знахарки, понимая, что Анезка в очередной раз права. К горлу подкатил ком обиды, и Рейнхарт расстроено засопела, уставившись на разбросанные по столу пучки трав. Глядя на нее, Анезка тяжело вздохнула, подумав:

«Бедное дитя, — она качнула головой. — Как же тебе не повезло».

— Но Сольвейг говорит, — тихо заговорила Рейнхарт, — что мою силу невозможно будет прятать всю жизнь. Рано или поздно я умру, как и все люди. Так что лучше — погибнуть, спасая кого-то, или сдохнуть, прячась от тех, кто захочет меня убить из-за Дара?

Анезка сердито сдвинула брови, словно не услышав ничего, кроме первого слова:

«Сольвейг».

— Послушай меня, — она аккуратно взяла огрубевшие руки девушки в свои шершавые ладони. — Живые должны жить, а мертвым — место в земле. Ты слишком привязана к той, что умерла двадцать зим назад.

— Потому что она первая, кто остался со мной рядом, пока остальные боялись! — отчаянно огрызнулась Рейнхарт. — Потому что она была такой же, как и я!

В хижине повисла гнетущая тишина. По спине девушки снова пробежали мурашки, когда она почувствовала прикосновение холода к коже. Сольвейг стояла сзади и наверняка торжествующе улыбалась, глядя на Анезку. Знахарка, каким-то чутьем догадавшаяся о ее присутствии, быстро потянулась к потолку. Схватив пучок чабреца, она швырнула его в камин, прежде чем Рейнхарт успела что-то сказать. Пламя тут же охватило высушенную траву, и тянущий холод сразу исчез с плеч девушки, а сам дух ведьмы, что-то прошипев сквозь зубы, тенью метнулся в окно.

— Запомни: чабрец прекрасно отгоняет полуночниц, — с усмешкой пояснила Анезка, внимательно посмотрев на ученицу, — и потому матери зачастую вешают сделанные из этой травы обереги над колыбелью.

— Но, — Рейнхарт невольно отвела взгляд в сторону, — откуда тебе знать, была ли она здесь?

— Ты за дуру меня не держи, — знахарка погрозила пальцем, — я очень хорошо чувствую, когда в моем доме что-то меняется.

Глядя на ученицу со смурным видом развешивавшую перевязанные травы под потолком, Анезка в очередной раз вздохнула:

— Надо бы нам снова собрать зимнекорень.

Рейнхарт тут же обернулась через плечо:

— Мы же недавно собирали, так быстро закончился?

— Сама знаешь, как его сложно раздобыть, — пожала плечами Анезка. — Но он — единственное, что помогает Альбу. Это просто чудо какое-то, что его можно отыскать в здешнем лесу.

Рейнхарт внимательно посмотрела на знахарку, и от нее не укрылось, что Анезка выглядит бледной и уставшей. Девушка тут же подошла к ней и заключила в объятия:

— Я соберу, — пообещала она, — а ты — отдыхай. Ты нужна нам всем живой и здоровой.

— Но одной тебе будет трудно, — запротестовала было знахарка.

Рейнхарт широко улыбнулась в ответ:

— Эта земля любит меня, — девушка огляделась в поисках корзины. — Я уверена, духи помогут мне найти твой зимнекорень.

Анезка долго и пристально смотрела на оживившуюся ученицу, а потом ее губы тронула слабая улыбка:

— Будь осторожна, девочка. И вернись засветло!

— Со мной ничего не случится, — Рейнхарт уже стояла на пороге хижины с корзиной в руках. — Ты же знаешь, в лесу я в гораздо большей безопасности, чем в городе.

Она улыбнулась на прощание и выскочила за порог, оставив Анезку в одиночестве созерцать потрескивавшее в камине пламя.

А Рейнхарт, стараясь не попасться никому на глаза, шла в сторону леса и насвистывала себе под нос незатейливую мелодию. Чем дальше девушка уходила от ненавистного ей города, тем сильнее ее захлестывало ощущение облегчения и свободы. Реванхейм казался девушке местом, где застыло время и замерла всякая жизнь. Она видела души северян, и они были уставшими, изъеденными, изжившими себя. Было ли это следствием суровой жизни на севере? Или же здесь пустило корни страшное проклятие, обрекавшее каждого жителя на смерть в снежной пурге?

И уходя в лес все глубже, Рейнхарт чувствовала, как легкие наполняются свежим зимним воздухом с запахом хвои. Незримые оковы, что пытались оплести ее душу, здесь слабели, а в ногах появлялась невиданная легкость.

За Рейнхарт следовали незримые обычному глазу духи: Земля Радости приветствовала свою дочь. В оставленных на снегу глубоких следах прорастали подснежники, а стоило Рейнхарт остановиться в темной чаще, как мир преобразился. Лес ждал ее, с готовностью раскрывая свои секреты. Старые ели закачались, а в скрипе стволов слышалась песнь духов Земли Радости. Снег под ногами истаивал, обнажая мерзлую землю. Но вскоре сквозь нее пробились зеленые ростки, и они тянулись к рукам юной ведьмы. Улыбаясь и не боясь запачкать платье, Рейнхарт опустилась на колени. Рядом она поставила корзину, а огрубевшими пальцами коснулась покрытой мхом земли. Нужное ей растение спало глубоким сном, но откликнулось на зов Дитя Хасидзиль. Земля вытолкнула на поверхность замёрзшие за зиму корни, и Рейнхарт с благодарностью их приняла. Складывая коренья в корзину, она мурлыкала себе под нос незатейливую мелодию. Вокруг нее собрались души всего живого, радуясь и приветствуя юное, неиспорченное Дитя Хасидзиль. За деревьями мелькали рога оленей, будто звери тоже пришли на зов самой жизни. И даже птицы уселись в кронах еловых деревьев, влекомые силой Рейнхарт.

Она не знала, сколько времени провела в лесу. Все коренья давно были собраны, но возвращаться обратно не хотелось. Рейнхарт нравилось быть помощницей знахарки, но чувство ничем не ограниченной свободы было гораздо желаннее. И лишь когда в лесной чаще стало совсем темно, ведьма поняла, что солнце уже садится за горизонт. Нехотя она подняла корзину и побрела по своим следам обратно.

Вдруг громким граем взмыли в небо вороны, а совсем рядом раздался протяжный волчий вой. После этого в лесу стихли все звуки, а духи земли исчезли, спугнутые чем-то… или кем-то. Рейнхарт застыла, вслушиваясь в неестественную тишину, и вскрикнула, когда прямо перед ней резко появилась Сольвейг.

Лицо мертвой ведьмы было искажено ужасом, и она заламывала полупрозрачные руки в отчаянии.

— Спаси его! — ее голос звучал удивительно тихо. — Не дай ему умереть!

Рейнхарт в недоумении вскинула брови.

— Я не понимаю…

— Он пока может идти, но еще немного — и умрет! Иди за мной! Быстрее! Быстрее!

Сольвейг метнулась полупрозрачной тенью по снегу, и Рейнхарт едва успела уследить за ней глазами. Перехватив корзину поудобнее и подобрав свободной рукой юбки, она заспешила следом за призраком. Чем дальше она углублялась в чащу, тем гнетущее становилась атмосфера. У Рейнхарт зашевелились волосы на загривке. В темноте почти не было видно силуэта Сольвейг, и девушка надеялась, что глаза ее не обманывают. Но в отдалении послышался хруст снега и веток, заставивший Рейнхарт испуганно замереть. Из темноты ельника навстречу ей вышел нелюдь. Он шагал, опустив голову, а за ним, сминая ветви засохшего кустарника, тянулось нечто, похожее на черную тень. Невольно задержав дыхание, Рейнхарт глядела на чужака, не веря своим глазам. Небрежно накинутая на плечи, рваная и грубая тряпка заменяла ему плащ, а истрепавшаяся туника была вся в кровавых следах. То, что Рейнхарт приняла за странную тень, оказалось крыльями, волочившимися по снегу.

Хрипло дыша, нелюдь остановился, поймав взгляд девушки. Жестом, выдававшим старую привычку, он убрал с лица грязные и спутанные волосы. С лица, покрытого застывшей и бурой кровью, на Рейнхарт голодно смотрели золотые глаза.

В этот миг сердце девушки пропустило удар, а потом пустилось в пляс. Словно зачарованная, она глядела на чужака, не в силах отвести взор.

Они смотрели друг на друга одно бесконечно долгое мгновение, а потом силы покинули нелюдя, и он тяжело упал на колени. С темных, обветренных губ сорвался тихий вздох.

— Ma leathanna, — пробормотал он сиплым голосом, жадно глядя на Рейнхарт. — Ты все же пришла за мной.

И без чувств рухнул в снег.