Сага о вечных

Золотое яблоко блестит сочным боком, падает, падает настолько долго, что невольно сжимается сердце, а затем раскалывается, брызжет медовым соком и аромат его пьянит. Не сводит с ума сладостью, не замирает сердце в груди от предвкушения. Нет. Вигдис ведет в сторону из-за другого: вместе с ярким запахом обычных яблок-дичек, от которых сводит лицо, на девушку напало такое сильное предчувствие надвигающейся беды, что мир вокруг поплыл, она задохнулась. Вцепилась подрагивающими пальцами в кору старой яблони, раскинувшей над нею ветви, и, пытаясь втянуть воздух в дрянные легкие, опустила голову. В мягкую стелющуюся траву одно за другим падали яблоки. Они били по плечам и рукам, скатывались к ногам, замирали золотыми горами. И она закричала, позвала единственного, кто мог защитить ее от надвигающейся беды:

– Ульв!

Он не ответил.

Не ответил впервые за все годы их дружбы. Не защитил, не заслонил высокой недвижимой фигурой с насмешливо горящими зеленью глазами. Но ей показалось, Вигдис лишь на мгновение показалось, что она слышит его слабый шепот среди листьев и трав. Совсем рядом, почти у самого бока:

– Вигдис…

Она крупно вздрогнула и обошла широкий ствол, дальше ноги вести ее отказались.

Ульв лежал среди золота яблок. Такой же прекрасный, от одного его вида захватывало дух: медные волосы убраны в косы, на тонких не по-мужски нежных и длинных запястьях надеты плотные кожаные наручи, она сама любила их шнуровать перед его охотой. Мнимая нежность и легкость… Вигдис знала, что Ульв дрался страшнее зверья. Прозванный воином-ульфхеднаром, он до дрожи напоминал волка, и каждый раз, когда их отряд возвращался с битвы, Вигдис с комом в горле ждала новостей: обратился, стал чудовищем и покинул ее, сбежал в леса. На этот раз наверняка обратился… А он всегда возвращался. Ульв пах железом и дымом, он жег костры и смотрел сквозь пламя пустым изумрудным взглядом. Она знала, в такие моменты он не был глух или слеп, он видел куда больше других людей.

Ни единого раза не ранен. Так отчего такой знакомой казалась нынешняя картина? Верно. Оттого, что в голове она видела ее сотню раз. Видела, отрубая курице дрожащей рукой голову и возлагая ее на каменный домашний алтарь. Каждый раз мать недовольно поджимала губы: «Ты всю живность переведешь, прекращай, мы умрем зимой с голода».

Каждый раз она боялась… И сейчас ее ужас обрел плоть.

Ребра Ульва нервно поднимались и резко опадали, дыхание сбилось, но он пытался улыбаться. Из его груди торчал топор, с каждым вдохом и выдохом его ручка шевелилась, а новые толчки сердца выбивали из-под лезвия тонкими струями кровь. Глупец, он умирал и улыбался.

– Я буду пировать с праотцами нашими в Вальхалле. – Его голос звучал так расслабленно, так спокойно, словно это вовсе не он погибал. Не за его душой спускались валькирии со звоном кольчуг на белоснежных платьях.

– Хельхейм потеплеет, если я тебя отпущу! – Вигдис до боли стиснула зубы, опускаясь рядом с ним. Руки легли к острию топора, словно она как-то могла остановить кровь, затянуть рану… Не могла. Сосредоточенный взгляд метался по пышно-цветущему саду. Ей нужно было найти хоть что-то… Она его не отпустит, да простят боги ее надменную самоуверенность. Вигдис вытянет его из любого мира за глотку. Сейчас его время не пришло!

И пока она хаотично размышляла, сумеет ли разодрать юбку платья и достаточно туго перемотать грудину или лучше разжечь пламя и прижечь рану этим же топором, почти к ее носу сверху протянулась рука. Неосмысленный взгляд застыл на тонких девичьих пальцах, сжимающих яблоко.

Мизинец и безымянный пересекал огромный толстый шрам – он от баловства с отцовским мечом. На запястье другой – аккуратный, тонкий и ровный – признание любви к другу. Под полумесяцами-ногтями кусочки запекшейся крови – после охоты потрошилась тушка зайца, а затем позвала мать, дева слишком небрежно обтерла руки.

Вскидывая голову, Вигдис с изумлением уставилась на… себя? У этой Вигдис не было шрама вдоль скулы от того, что она упала с высокого ясеня и едва не размозжилась об острые камни склона. У этой Вигдис не было страхом изуродовано лицо, в глазах не горела безумная решительность. Та была спокойной и уверенной, от нее так сильно разило мощью… Такая Вигдис была бы достойной женой, матерью, воительницей. Та, другая, правильная, приоткрыла губы и впервые собственный голос показался нежным, мелодичным. ТА девушка не частила, поддаваясь наплыву эмоций и чувств.

– Наш Асгард сгорит. – Позволяя ей выхватить из пальцев яблоко и поднести к губам пепельно-серого Ульва, дева сложила руки на животе и протяжно, устало выдохнула, вглядываясь в полуголые ветви с гниющими плодами. Почти все плоды осыпались вместе с листвой, золота осталось на вечном древе совсем немного. – Чудовище пройдет за врата, боги познают старость, люди вкусят величие. И мы падем. Сын своего отца разрушит этот мир, волки поглотят луну и солнце. Побратимы отрекутся от сказанных слов. Мы падем, Вигдис!

Ее тряхнуло, ударило головой о шершавую кору ствола, и девушка нахмурилась. Небо над головой затянули черные тучи, из них посыпали плотные хлопья густого снега, осели на волосах. Невидимая сила снова ее встряхнула, вновь приложила затылком о дерево. Среди черных облаков, затянувших солнце, она увидела огромный силуэт поднимающегося на лапы Фенрира. И Ульв распахнул золотые глаза.

– Вигдис! – Мать снова дернула ее за плечо, уже рассерженно, торопливо. Голова девушки нелепо дернулась и ударилась о деревянную стену дома. Так вот оно – задремала. До чего же скверным был ее сон. Садясь на лавке, Вигдис тайком зевнула в ладонь, тут же сгорбилась, тяжело взваливая на колени задний плавник и большую часть тела нерпы. Он уныло шлепнул по платью, перепачкав ее кровью. Поблекшие глаза смотрели с невыразимым укором. Дочь Хролфра редко охотилась сама – почти смирилась с тем, что ее рука не может поднять топора, от натягивания тетивы сводит болезненным спазмом дыхание. А здесь удача… Дряхлый зверек грел свое тело на камнях под лучами летнего солнца, он даже не шелохнулся, когда немигающая Вигдис крадучись побрела в его сторону с кинжалом. Теперь она утешала себя, что подслеповатый и немощный, он и так не прожил бы долго – она облегчила тягость его увядания. А жесткое мясо… Стоит засолить и такое – в холодные зимы каждый кусок был благословением.

– Долго я спала? – Голос после сна оказался охрипшим и Вигдис неловко прочистило горло, тайком поглядывая на мать. Та уже уселась обратно к верстку, превращая овечью шерсть в прочную серую нить. Время от времени правая рука Ингрид застывала, а затем поспешно ложилась на круглый громадный живот, поглаживая. Будущий брат Вигдис был еще тем бойцом – в особо рьяные его шевеления можно было увидеть выпирающую через кожу ножку или шар-головку. В том, что это мальчик – все семейство было твердо убеждено. Не могла девочка еще в утробе быть таким славным воином. Всю беременность, с того момента, как Ингрид почуяла первое шевеление, он норовил отбить ей все чрево и другие внутренности – мать прекратила выгонять на поля овец, она не могла больше работать с землею, зато хорошела на глазах. Смягчились черты лица, появился блеск в глазах, а копна волос обратилась жидким золотом. Глядя на нее, Вигдис забывала дышать: вот бы и ей материнской нежности в черты, ну хоть немного бы…

– Я не будила тебя до тех пор, пока ты не начала кричать о том, что надвигается Рагнарек, – вздрогнув, Ингрид снова погладила живот и резко махнула рукой, словно пытаясь отогнать от себя скверные мысли. –Твой отец уже успел отправиться на тинг[1], из-за своего ранения он находится в дурном расположении духа. Мой капризный бык… – В мягком, журчащем, словно мелкий ручей, голосе матери прозвучала знакомая нежность, и Вигдис широко улыбнулась, резким рывком рук стягивая с нерпы кожу. Совсем скоро она вычистит ее от остатков жира и мяса, а затем растянет и просушит на солнце – плащ матери давно истончился и подряхлел, а она все так же продолжала кутаться в любимую вещь под струями холодного дождя. Нередко после этого ей приходилось просушиваться у домашнего очага – где-то в коже мыши прогрызли мелкие, едва заметные человеческому глазу дыры. Вигдис сошьет такой же… А затем спалит старый тайком.

Подхватывая шкуру, Вигдис поднялась, бросила на мать осторожный взгляд и крадучись двинулась к двери. Спина работающей Ингрид напряглась, выровнялась, а девушка невольно сжалась, едва сдерживая порыв ринуться к двери мелким крысиным бегом. Она поняла все, услышала. Не позволив дочери сказать и слова, неловко поднялась, выпуская из длинных пальцев тонкую серую нить.

– Ты не пойдешь на тинг, довольно. Я не хочу, чтобы мою единственную дочь утопили в наказание за дерзость.

– Топят ведьм. – Опустив бегающий взгляд, Вигдис сильнее сжала в пальцах шкуру нерпы, попятилась. Как же объяснить, что у нее нет другого выхода? Тревога глодала ее кости, выкручивала суставы. По ночам она видела страшное… Грядет их конец.

Заострившиеся от злости черты матери на миг смягчились, разгладилась морщинка на лбу. Ингрид аккуратно обошла ткацкий станок, домашний очаг с едва тлеющими в нем ворчащими и вспыхивающими углями, и положила руку на щеку дочери, заставляя ту поднять голову.

– С ним будет все хорошо, рядом опытные викинги, а я в жизни не знала воина более ловкого и неуловимого, чем Ульв сын Флоки. У него получится, верь в него. – На вторую щеку легла другая рука, Ингрид склонилась ниже, уткнулась лбом в холодный лоб дочери, глядя не в глаза, нет, глубоко в душу.

И Вигдис почти поверила, она почувствовала, как раздирающая грудину тревога разжала свои зубы, с хрустом вытянула клыки. Всего на минуту. Позволяя облегченно выдохнуть, подаваясь на встречу матери, боднув ту, заставив с улыбкой отодвинуться. Руки Ингрид соскользнули на предплечья, растерли, а затем та сделала шаг назад, устраивая ладони на животе. Это стало ее привычкой – будто новая жизнь внутри нее тянула на себя все внимание, дите в утробе требовало ласки и любви еще не родившись. Мать кивнула собственным мыслям.

– Не иди туда. Тинг – дело мужчин. Они знают не больше твоего, ты не услышишь желаемого, Вигдис.

Мать врала. Нередко мужчины знали о приближении драккаров задолго до того, как полощущие белье в ручье, готовящие в котлах мясо женщины слышали крики, предупреждающие о приближении к берегам кораблей. Многие ярлы поддерживали иллюзию дружбы, они передавали весть по цепочке, пока та не добиралась до краев воинов. Наверняка ярл Бедвар уже знает, где находятся его люди.

Вигдис готова была поклясться всеми богами, что мать соврала. Ясно, словно солнечный день. С тяжестью на сердце соврала и она.

– Как скажешь, я не пойду. – Кивнув, дочь Хролфра коснулась дверной ручки свободной от шкуры рукой, толкнула от себя. – Я возьму скребок для шкуры у Трюд, хорошо? Ее отец сделал несколько из рогов оленя. Она обещала мне один за услугу.

Лицо матери озарила ребяческая шаловливая улыбка, Ингрид рассмеялась, качая головой.

– Ты снова козой скакала около Ролло, расписывая все достоинства подруги?

Лукаво улыбнувшись в ответ, Вигдис выскользнула за едва слышно скрипнувшую дверь. Старательно растянула шкуру на раме и отнесла в тень – кусочков жира на ней оказалось совсем немного, мяса и того меньше. За пару часов, пока ее не будет, ничего не успеет подгнить, а растянутая кожа не сморщится. Убедившись, что все складывается как нельзя лучше, она ополоснула руки и лицо в бочке, а затем медленно зашагала в сторону дома Трюд.

Вигдис знала собственную мать слишком хорошо, не надо было оборачиваться, чтобы понять, что та стояла и наблюдала за ней с порога. Шаловливый летний ветер играл с золотыми прядями, в маленьких косах подрагивали небольшие железные колечки – подарок отца, сменявшего их у кузнеца на добротно выделанные шкурки выдр. И во взгляде ее в тот момент не было привычного мягкого света – железная цепкость, внимательность. Иногда Вигдис забывала, что мать ее – воительница. И там, где девушка чувствовала нежную ласкающую ладонь, другие видели окровавленные пальцы, сжимающие рукоять боевого топора.

Проницательную Ингид было сложно провести. Вот и сейчас та следила за ней до последнего, пока взгорок и чужие дома не скрыли дочь от пристального взгляда.

Селение их было невелико – пристроившееся на побережье, оно обдувалось северными ветрами, пропахло солью, привыкло к мягкому шелесту волн. Многие сетовали, желали уйти в другие места, ближе к лесам, богатым дичью, к рекам и ручьям, полным чистой питьевой воды. А дочери Хролфра нравилось и здесь, казалось, на краю самой земли. Перед всем миром…

Воровато оглянувшись, Вигдис пригнулась и перебежала за очередной дом с широким загоном для коз. Увидевший незваную гостью белый козел громогласно заблеял, ударил копытом в мягкую влажную землю и ринулся к забору, заставляя девушку ускориться, задыхаясь и ругая драчливую скотину на ходу.

Вниз, по протоптанной широкой дороге мимо оставшихся пяти домов, не обращая внимания на хлопочущих по хозяйству женщин и редких рабынь. Вниз, до берега с белоснежным песком у крутых скал, взобравшись на которые можно было добраться до пещеры, над которой проводили тинг. Если бы кто-то увидел ее, это сочли бы ребячеством, если бы кто-то распознал в карабкающейся и подтягивающейся на очередном валуне девчонке дочь Хролфра, то имя отца не избежало бы позора…

К концу ее пути в груди привычно болело, она дышала рвано и хрипло, хватая соленый воздух губами, прислоняясь к ледяной скале покрытым бисеринами пота лбом. Еще немного постараться… Ей нужно все узнать.

Когда у самого обрыва показался вход в знакомую узкую пещеру, Вигдис готова была расплакаться от облегчения. На это никогда не хватало сил.

Вскарабкавшись в нее на четвереньках, она закашлялась, уткнулась головой в сложенные ладони, поджала к животу острые колени.

Ничего-ничего, всегда было так сложно, но, быть может, боги посчитают ее борьбу с болезнью такой же славной, как и те, что происходили на бранном поле, и после смерти отправят ее вместе с Ульвом в Вальхаллу? Иначе, чтобы остаться рядом с другом, ей придется самой насадиться на меч.

В груди стало теснее, жарче, словно кузнечные меха раздули пламя боли сильнее, пустили ее по жилам и крови. Снова накрыл приступ кашля, на этот раз он закончился куда быстрее, а она сумела подняться, утерла окровавленный подбородок тыльной стороной ладони.

В последний год приступы стали чаще, а мать – отчаяннее. Привыкшая к славным битвам и богатству, она неожиданно завела больше овец, продала часть своих украшений и вина, чтобы купить в дом трехцветную кошку. Бергдис так разожралась на ее любви и ласке, что едва ли отходила от очага дальше, чем на десять шагов. Благословенное животное привыкло ночами приходить к лавке Вигдис и наминать у нее на груди одеяло острыми когтями, почти вспарывая нежную светлую кожу. Единожды Вигдис ее отогнала, а затем слушала неодобрительную тихую речь матери, торопливые объяснения того, насколько любим окрас зверя богами, насколько цепко прилепилась к трехцветной шкурке надежда и удача.

Цокая языком, Ингрид принесла кошку обратно к ее лавке, опустила на грудь дочери и почесала усатую щеку пушистого животного. Та мигом вернулась к полюбившемуся делу, а тревога в глазах матери, ее боль стала чуть светлее. После той ночи Вигдис лишилась сна и больше не решалась прогонять любвеобильную урчащую Бергдис. А еще через пару месяцев мать забыла о своем щите и топоре, живот ее принялся расти.

Вигдис радовалась. Правда, она радовалась, глядя на то, как родители обнимают друг друга, как отец целует мать в лоб. У них будет жизнь, полная забот, детского смеха и счастья. Даже если она их покинет.

«Ты – мой первенец, Вигдис. И я отдам богам все, чтобы ты всегда была со мной. Это твоя рука должна разжигать погребальный костер, когда наступит час прощаний. Не моя.»

Голос Ингрид в голове прозвучал так четко, так ярко… Вигдис растерла грудь ладонью, встала и выпрямилась.

Она так просто не сдастся. Болезни придется постараться, чтобы отнять у нее все, что она уже имеет… Лишь бы не потерять частичку своего счастья сейчас.

Узкую пещеру они с Ульвом нашли еще в детстве. Хохочущий, неожиданно вытянувшийся за одну весну мальчишка потянул ее к скалам, сжимая вечно холодные пальцы в горячей широкой ладони. И сказал, что с этого дня она сможет чувствовать себя самой серьезной и знающей женщиной во всем селении. Она и чувствовала – у узких сводов каменных потолков виднелась узкая длинная расщелина, ведущая прямо под ноги располагавшегося на каменном утесе тинга. Каждое произнесенное слово эхом раздавалось в сводах и так громогласно, вибрирующе-тяжело опускалось вниз, что по первому времени Вигдис зажимала ладонями уши, шумно выдыхая в пропахший водорослями стоячий воздух.

Теперь она привыкла. Усаживаясь на старые потрепанные шкурки, сгруженные в углу, она подобрала платье выше, чтобы удобнее устроить скрещенные ноги, и прикрыла глаза, откидываясь спиной на влажную каменную породу. Она научилась различать голоса каждого мужчины.

– … могли пасть. Берега Великобритании открыты для нас, но в тот раз мы не встретили сопротивления от их воинов. Лишь монахи, пытающиеся спастись молитвами своему несуществующему богу, – Ярл глумливо хохотнул, но его смешок так и не подхватили. Мужчины на тинге молчали, заставляя сердце тревожно биться о ребра, шум крови в ушах почти заглушил продолжение: – в этот раз из отбывших шести драккаров не вернулся ни один. Если наши люди пали, следующий раз мы отправим в два раза больше. Постарайся до того времени оправиться, Хролфр, на поле битвы недостает твоей уверенной руки.

– На этом поле недостает богов! – Голос местного рыболова, живущего на окраине деревни, дрожал от злости и страха. – Мы давно не получали такой добычи, ярл Бедвар, ты ли не знаешь, что следовало сделать с добытым. Мы не выразили благодарности, не отпраздновали, взывая к богам, не почтили их жертвами. Вместо этого ты сразу же отправляешь еще шесть драккаров в незнакомые воды…

– Хакон! – Голос ярла вбился клином в виски и Вигдис зажала уши, плотнее зажмурилась, пуская под накрепко стиснутые веки белесых мушек. Ее бросало то в пот, то в холод.

Не от того, что дальше ярл разразился гневной тирадой и воздух вокруг сгустился от его тяжеловесных слов. Не от того, что на следующем рассвете они все увидят распахнувшего крылья орла, если Хакон не сумеет удержать язык за зубами. Нет, мысль о том, что драккары уже должны были вернуться, ударила ее молотом, опрокинула навзничь.

Цепляясь мелко дрожащими пальцами за перепутанную шерсть волчьих шкур, она пыталась считать вдохи и выдохи.

Раз.

Ульв протягивает ей тушку молодого зайца, а она заливается слезами, откидывая ее в сторону. Вигдис всегда было жаль зверей, со временем она научилась держать чувства в узде. Но раньше… Первый кролик, которого она освежевала, был убит рукой друга, при взгляде на которого она забывала, что медленно умирает.

Два.

Ульв с мягким смехом пригибается к земле, перехватывая удобнее кинжал. Дикий, разъяренный, он метил в горло сына резчика рун, посмевшего назвать ее ходячим мертвецом после того, как Вигдис отвергла его ухаживания. Тогда она перехватила лезвие у самой глотки перепуганного Акке, на руке до сих пор остался аккуратный ровный шрам. Ульв целовал ее перепачканную алым ладонь перед тем, как перевязать ее натуго тряпицей. А она краснела и задыхалась, еще немножко и слова Акке могли стать реальностью.

Три.

Вигдис поняла, что погибла. Поняла это сразу же, как молодая рабыня из дома Трюд призывно поманила Ульва пальцем, пряча лукавый взгляд за копной медных, опустившихся на лицо волос. А затем, обиженная, дочь Хролфра сжимала воротник куртки Ульва, едва не встряхивая, почти проклиная. «Понравилась? Понравилась, да?». Он смотрел на нее потемневшими глазами и понимающе улыбался. Тогда она разбила ему нос своим лбом. Увидевший эту сцену отец лишь гордо выпятил подбородок: «кровь воительницы, да поможет ему Браги[2] и направит его язык в верную сторону». Тогда Браги ему не помог – приникая к губам разъяренной подруги в поцелуе, Ульв получил удар кулаком в живот и с хохотом согнулся, опускаясь перед ней на колени. Когда гнев схлынул, Вигдис молила его о прощении, а наглец стенал, никак не желая подниматься.

Четыре.

Она умоляла его не ехать, он не был должен ничего ярлу Бедвару. Живущий на свободной земле, в лесу, он мог не платить скатт[3], для чего ему легкая нажива? Тогда он посмотрел на нее, как взрослый человек смотрит на неразумного ребенка. «Золото есть золото, Вигдис. Обещаю, все будет хорошо, я вернусь домой».

Драккары опаздывали.

Она больше не слышала переругивающихся мужчин, не пыталась понять, о земледелии начался разговор или продолжился о драккарах. Сжимая губы в узкую полосу, Вигдис тонула в гневе и животном страхе. Он обещал!

Будь сила в ее ногах, она бежала бы вдоль берега, пока тот не закончился, пока она не нашла бы ответов. Будь у нее храбрость оставить отцовский дом, будь в ней умение держать в руках меч, она бы отправилась на битву, сражалась рядом.

– … не сей смуту, Акке, не волнуй других раньше времени и не греши на наших богов. Там, где есть этот мальчишка, есть и они. Он слышит их, а они прислушиваются к нему. Видит наш великий праотец Один, я руку готов отдать на отсечение: он настоящий воин-ульфхеднар. И думается мне, у стен нашего поселения растет новый провидец.

Раздалось одобряющее мычание, суетливая смесь голосов. А затем они закричали. И было в этом первобытном реве ликование, дикий, почти звериный восторг хищников, одолевших огромную дичь. Гомон голосов оглушил ее, заставил распахнуть веки и вскинуть лицо к расщелине, к узкой полоске едва пробивающегося через камень света.

– Плывут! Плывут, вы поглядите только!

– Все шесть!

Облегчение смыло с нее оторопь, заставило вскочить на занемевшие ноги и ринуться к выходу, не заботясь о том, что шум ее топота может быть услышан, что ее обнаружат.

В ослепительно-ярких лучах полуденного солнца по водной глади спокойного моря скользило шесть темных точек. Пальцы Вигдис впились в каменную стену пещеры, она сломала пару ногтей. Жадно, до рези вглядываясь в эти самые точки, поддаваясь вперед так сильно, что впору рухнуть со скал во вспенившееся у обрыва море.

Он не мог ей соврать. Ульв, ее друг, ее опора и защита возвращается домой.

[1] Собрание всех свободных мужчин, принимающее наиболее значимые решения в скандинавском обществе.

[2] Бог красноречия, искусства поэзии, покровитель мудрости. Является сыном Одина.

[3] основное название налога или дани, которую свободные люди (бонды) платили ярлу, конунгу или королю.