Сага о звёздной изгнаннице

Сначала был звук. Низкий, вибрирующий стон, который рождался где-то в самом нутре металла и проходил сквозь тело, заставляя дрожать кости. Потом — свет. Болезненно-красный пульс, который заливал веки изнутри и идеально совпадал с ритмом раскалённого гвоздя, вбиваемого в основание черепа. Раз. И снова. Раз. И снова.

Сознание вернулось не плавно, а рывком, будто кто-то дёрнул аварийный рубильник. Глаза распахнулись.

Мир состоял из боли и этого красного, мечущегося света. Он скользил по мёртвым панелям, выхватывая из темноты трещины на бронестекле, похожие на замёрзшие молнии. Пылинки, подсвеченные им, кружились в воздухе медленным, гипнотическим хороводом.

Она висела в кресле, прижатая к нему жёсткими ремнями безопасности. Холод пробирался сквозь ткань комбинезона, липкий, проникающий. Пальцы не слушались, превратившись в бесчувственные куски льда. Она попыталась пошевелиться, но тело отозвалось лишь новой вспышкой боли, а стонущий скрежет вокруг стал громче, будто жалуясь на это дерзкое движение.

Мысль, первая отчётливая мысль, была не вопросом, а констатацией пустоты. Она заглянула внутрь себя в поисках имени, лица, любого обрывка прошлого — и наткнулась на гладкую, отполированную бездну. Там не было ничего. Ни вчера, ни год назад. Ни любимого цвета, ни вкуса воды. Только холодный, всепоглощающий ужас от осознания, что её череп — это пустой ящик, в котором гуляет эхо.

Кто?

Вопрос повис в этой внутренней тишине, не найдя ответа.

Где?

Тишина стала плотнее. Паника подкралась не горячей волной, а ледяным остриём, коснувшимся затылка. Она была не просто потеряна. Её не существовало. Была только эта оболочка в кресле, заключённая в умирающий механизм, который стонал в агонии вместе с ней. Переход из небытия в реальность оказался не пробуждением, а рождением в персональном аду.

***

Дрожащие пальцы наконец нащупали замок удерживающей системы. Механизм поддался с сухим, резким щелчком, который прозвучал в стонущей тишине оглушительно громко. Ремни ослабли, и тело, лишённое поддержки, тяжело рухнуло вперёд. Она едва успела выставить руки, уперевшись в холодную, испещрённую царапинами приборную панель. Мир на мгновение качнулся, алая пульсация аварийного маяка замедлила свой ритм, словно усталое сердце, готовое остановиться.

Она подняла голову, и взгляд её устремился туда, где монолитная обшивка корпуса была разорвана, словно гигантский хищник вонзил в неё свои клыки. В рваной пробоине, обрамлённой скрученным металлом, был виден фрагмент внешнего мира. Это была не бархатная чернота космоса, усыпанная холодными уколами далёких звёзд. Нет. Это было небо.

Настоящее небо, окрашенное в густые тона индиго и фиолета, такие глубокие, что казалось, они впитывают свет. И в этом небе висели две луны.

Одна — огромная, жемчужно-белая, её поверхность испещрена шрамами кратеров, каждый из которых был отчётливо виден, словно на ладони. Она висела так низко, что, казалось, до неё можно дотронуться. Вторая луна была меньше, скромнее, и светилась беспокойным, бирюзовым светом, отбрасывая на рваные края пробоины призрачное, потустороннее сияние.

Это осознание не принесло облегчения. Наоборот, пустота внутри неё наполнилась новым, ещё более конкретным ужасом. Не сбой навигации. Не авария в глубоком космосе. Крушение. Она разбилась. Здесь, на твёрдой поверхности, под чужим небом, которое смотрело на неё двумя холодными, безразличными глазами. И за пределами этого истерзанного металлического кокона её ждала не пустота вакуума, а нечто иное. Неизвестное. И, возможно, живое.

***

Отшатнувшись от видения чужого неба, она заставила себя двигаться. Каждый шаг отдавался глухим стуком по рифлёному полу, нарушая агонизирующий стон корпуса. Она скользила ладонью по холодной переборке, ища хоть что-то знакомое, хоть какую-то зацепку в этом царстве хаоса. Взгляд выхватывал детали: сорванные панели, из-под которых свисали пучки оптоволокна, похожие на нервы вскрытого чудовища; погасшие экраны; кресло второго пилота, сорванное с креплений и впечатанное в противоположную стену. Пустое.

Я одна?

Мысль пронзила сознание острой иглой.

Наконец, её поиски увенчались успехом. Среди россыпи мёртвых мониторов один слабо светился, подрагивая зелёными строчками системного кода. Главная консоль. Она рухнула в уцелевшее кресло перед ней, и пальцы сами легли на сенсорную панель.

Экран мигнул и ожил. По нему пробежали диагностические строки, а затем мягкий, бесполый голос, лишённый всяких эмоций, прозвучал из динамиков, вмонтированных прямо в кресло.

— Внимание. Обнаружен пользователь. Провожу идентификацию… Ошибка. Биометрический сканер повреждён.

Голос был ровным и спокойным, его механическое безразличие резко контрастировало с окружающим разрушением и её собственным нарастающим ужасом.

— Где мы? — её собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо, будто принадлежал кому-то другому. Горло саднило.

Пауза. Голос обрабатывал запрос.

— Координаты не определены. Навигационная система уничтожена при контакте с верхними слоями атмосферы. Последние зафиксированные данные указывают на некартографированную планету класса «М».

— Кто я? — вопрос сорвался с губ почти шёпотом. Ответа она боялась больше всего на свете.

— Идентификация невозможна, — бесстрастно ответил голос. — База данных экипажа повреждена на девяносто семь процентов. Рекомендую…

Она не слушала рекомендации. Она смотрела на своё отражение в тёмном экране консоли, пытаясь найти хоть что-то в этом лице, но видела лишь тень, искажённую зелёным светом системных ошибок. Голос из машины, её единственный собеседник, был так же пуст, как и она сама.

***

— Что-нибудь, — выдохнула она, наклоняясь ближе к экрану. Её пальцы вцепились в края консоли. — Миссия. Задание. Последний приказ. Должно же что-то остаться!

Бесполый голос ответил с той же механической учтивостью, которая начинала ощущаться как изощрённая насмешка.

— Основные директивы повреждены. Доступ к логам миссии невозможен из-за физического разрушения секторов памяти.

Стена. Холодная, непробиваемая стена из повреждённых файлов и битых секторов. Она ударила по панели ладонью — несильно, почти беззвучно. Жест отчаяния, а не агрессии.

— Попробуй, — процедила она сквозь зубы. — Попробуй ещё раз.

На экране вспыхнула новая строка: ЗАПУСК ПРОЦЕДУРЫ ГЛУБОКОГО СКАНИРОВАНИЯ УЦЕЛЕВШИХ ФРАГМЕНТОВ. ВРЕМЯ ОЖИДАНИЯ…

Она ждала, не дыша. Секунды растягивались в тугую, звенящую нить. Где-то в глубине истерзанного корпуса что-то сдвинулось с протяжным, усталым скрежетом, осыпав консоль дождём мелкой синтетической крошки. Наконец, экран мигнул. Текст, который появился на нём, был неровным, искажённым, будто его вытащили из-под чудовищного пресса. Некоторые буквы заменяли мерцающие символы статики.

…[#$!]ащитить ОБЪЕКТ…

Строка повисела мгновение и сменилась следующей.

…предотвр[!!]тить КОНТАКТ…

И, наконец, последняя.

…протокол „ХРАНИТЕЛЬ“…

Слова застыли на экране, зелёные и непонятные. Они не несли в себе ни смысла, ни утешения. Объект. Контакт. Хранитель. Это была не директива, а бессвязный бред умирающей машины. Вместо карты, которая могла бы вывести её из этой тьмы, она получила лишь три случайных указателя, ведущих в никуда. В пустоту.

***

Она отвернулась от бесполезных слов на экране, и взгляд её упал на стену слева от консоли. Там, среди хаоса сорванных панелей и оборванных кабелей, что-то тускло блеснуло в мечущемся свете аварийного маяка. Осколок. Большой, размером с ладонь, кусок зеркальной поверхности, каким-то чудом уцелевший в этой мясорубке. Возможно, фрагмент двери личного шкафчика или санузла.

Подчиняясь внезапному, почти болезненному импульсу, она поднялась с кресла и сделала несколько шагов, покачиваясь от слабости. Пальцы коснулись холодной, острой кромки. Она подняла осколок, поворачивая его к себе.

И встретилась взглядом с незнакомкой.

Из зеркальной глубины на неё смотрела молодая женщина лет двадцати пяти, не больше. Лицо бледное, почти бескровное, с резкими, точёными скулами. Тёмные, почти чёрные волосы были коротко острижены и спутаны, одна прядь прилипла ко лбу из-за тонкой струйки запекшейся крови у виска. Но главной деталью были глаза. Широко распахнутые, серого цвета, похожего на сталь в тени, они были полны такого концентрированного, первобытного ужаса, что на мгновение она почувствовала укол чужой паники.

Но это была не чужая паника. Это была её собственная.

Она медленно, почти гипнотически, подняла руку и коснулась своего лица. Женщина в зеркале повторила движение. Их пальцы встретились на холодной поверхности. Это была она. И она себя не знала.

Ужас от амнезии, до этого момента бывший абстрактным, давящим ощущением пустоты, обрёл фокус. Он обрёл это лицо, эти глаза. Она была заперта в теле незнакомки, в черепе, лишённом прошлого. И эта женщина в зеркале, с её испуганным, загнанным взглядом, была её единственной реальностью. Это открытие было страшнее крушения, страшнее чужого неба и воя за бортом. Оно было окончательным. Она — никто.

***

Осколок выскользнул из ослабевших пальцев и с тихим звоном упал на пол, разлетевшись на сотни мелких блестящих фрагментов. Она не смотрела ему вслед. Она продолжала стоять, глядя на свои руки, на чужие, незнакомые руки, пытаясь осознать окончательность своего положения. Пульсирующий красный свет аварийного маяка казался теперь биением её собственного, загнанного в угол сердца.

И в этот момент, прорвавшись сквозь агонизирующий стон металла, снаружи донёсся звук.

Он не был похож ни на что, что она могла бы себе представить, даже если бы у неё были воспоминания для сравнения. Это был не рёв хищника и не крик птицы. Это был долгий, протяжный вой, начинающийся с низкой, вибрирующей ноты, которая заставляла воздух в рубке дрожать, и медленно восходящий до пронзительного, режущего слух дисканта. В нём была первобытная тоска и ничем не прикрытая угроза.

Она замерла, превратившись в слух. Каждый нерв в её теле натянулся. Звук не был близко, он доносился издалека, приглушённый толщей корпуса и, возможно, расстоянием. Но он был. Он был подтверждением того, что её самый страшный страх обрёл плоть.

Там, снаружи, в этом фиолетовом лесу под двумя лунами, было не просто «неизвестно». Там было опасно. И оно знало, что она здесь.

Вой оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую, напряжённую тишину, которая казалась ещё более угрожающей, чем сам крик. Теперь она знала: этот истерзанный, умирающий остов корабля был не только её тюрьмой. Возможно, он был и её единственным убежищем.

***

Угроза извне, осязаемая и смертельная, подействовала как удар. Паника, до этого парализующая и холодная, сменилась острой, звенящей необходимостью действовать. Нужно было знать. Знать хоть что-то. Имя. Должность. Любую крупицу информации, которая могла бы превратить её из безымянной жертвы в человека, у которого есть хотя бы тень шанса.

Она метнулась обратно к консоли, игнорируя протестующий стон корпуса под ногами. Бесполый голос машины больше не казался насмешкой, теперь это был единственный источник ответов в этой вселенной хаоса.

— База данных, — её голос был твёрже, в нём появилась сталь. — Ты сказал, она повреждена на девяносто семь процентов. А что с оставшимися тремя?

— Оставшиеся три процента представляют собой фрагментированные, неиндексированные файлы, — ровно ответил ИИ. — Доступ к ним может привести к дальнейшей дестабилизации системы.

— Мне плевать на систему! — выкрикнула она. — Покажи мне их. Покажи всё, что есть!

Консоль на мгновение погасла, а затем на экране начали беспорядочно сменяться строки кода, обрывки фотографий, схемы, которые исчезали, не успев сфокусироваться. Это был цифровой мусор, предсмертные конвульсии корабельного разума. Она вглядывалась в этот калейдоскоп, пытаясь ухватиться хоть за что-то, и её надежда таяла с каждой секундой.

И вдруг, посреди этого хаоса, один файл замер на экране.

Это был личный профиль. Фотография — та самая незнакомка с серыми глазами и короткими тёмными волосами, только здесь она была не испугана, а сосредоточена и серьёзна. На ней была та же офицерская форма. А под фотографией — чёткая, неискажённая строка текста.

Стелла Санглейд. Ксенобиолог. Уровень допуска: 4.

Стелла.

Она повторила это имя шёпотом, пробуя его на вкус. Оно не вызвало ни отклика, ни тепла, ни вспышки воспоминаний. Оно было таким же чужим, как и лицо в зеркале. Но теперь у этой пустоты внутри было имя. У неё было имя.

Стелла Санглейд. Ксенобиолог.

Это было немного. Это было почти ничего. Но в этот момент, в этой умирающей рубке под вопли неизвестного мира, это было всё.

***

Она не успела свыкнуться со своим новым именем. Не успела даже попытаться найти в нём точку опоры. Мир за пределами рубки грубо напомнил о себе.

Вой повторился.

На этот раз он был ближе. Гораздо ближе. Протяжный, тоскливый звук теперь, казалось, исходил откуда-то совсем рядом с обломками, и в нём отчётливо слышались новые ноты — нетерпеливые, хищные. Он больше не был просто угрозой. Он был обещанием.

Стелла замерла у консоли, вслушиваясь в тишину, последовавшую за криком. Она слышала пульсацию собственного сердца, глухими ударами отдающую в висках, и непрекращающийся стон истерзанного металла. Этот корабль был раненым зверем, истекающим энергией и теплом, и его агония, без сомнения, привлекала внимание всего, что обитало в окружающей тьме. Сидеть здесь и ждать — значило ждать, когда падальщики соберутся на пир.

Нужно было действовать. Прямо сейчас.

Страх никуда не делся, он ледяным обручем сжимал грудь, но поверх него лёг новый слой — холодная, острая как лезвие решимость. Она окинула рубку быстрым, оценивающим взглядом. Глаза зацепились за красный ящик аварийного комплекта, вмонтированный в стену. Она дёрнула за ручку. Дверца со скрежетом поддалась, открывая взгляду стандартный набор для выживания. И среди прочего — тяжёлый, покрытый чёрным пластиком плазменный резак.

Стелла схватила его. Инструмент привычно и удобно лёг в руку, пальцы сами нашли выемки на рукояти. Она не знала, как им пользоваться, но её тело, казалось, помнило.

Её путь лежал через всю рубку, к единственному выходу, который не был завален — гермодвери, ведущей вглубь корпуса. Её заклинило, перекосило от удара. Стелла поднесла резак к замковому механизму. Нажала на активатор. Из сопла вырвался короткий, шипящий язык ослепительно-голубого пламени, с лёгкостью вгрызаясь в металл.

Она резала, и сноп искр освещал её сосредоточенное лицо. Вой снаружи больше не повторялся. И эта тишина была хуже любого крика. Наконец, с последним скрежетом, замок поддался. Стелла упёрлась плечом в тяжёлую створку, отжимая её ровно настолько, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель.

За ней была темнота. Непроглядная, плотная, пахнущая остывающим металлом и озоном. Она сделала шаг вперёд, из освещённой красным светом рубки в абсолютный мрак. Это было её первое решение. Решение не ждать смерти, а идти ей навстречу.