Сага выходного дня

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

Пьер-Жан Беранже

«Бабушка»

В тот день хоронили товарища Берию. Давно на пенсии, он с подмосковной дачи помогал советами министрам и директорам, и вот – ушёл. В новостях кратко перечислили его заслуги, подчеркнув роль в создании космической и оборонной отраслей.

Телевизор из соседней комнаты Маша слушала вполуха, без внимания – размышляла, как ей одеться для встречи, комплект подбирала. Зато свалившийся с Луны Володька неутомимо сновал по жилому этажу – то гладил парадно-выходную форму, то к бабушке заглядывал, то заворачивал к сестре, то вновь к себе, сделать голос диктора погромче.

Ведь подлинно с Луны упал, с месячной вахты селенологов. Урезал себе срок послеполётной реабилитации, сославшись на могучее здоровье – или перехитрив врачей, – и первым же самолётом домой. Вот прямо утром ввалился, всего на четверть часа разминулся с отцом-матерью – так рейсы сложились.

Маше подарок вручил сразу – владей! – и один про запас, вдруг кому-то захочется сделать приятное, а заодно пофорсить, братом похвастаться.

Но чуть перекусил – засобирался отдавать последний долг.

Уже в отутюженных форменных брюках и кипенно-белой рубашке он зашёл в очередной раз, с витийством в духе критического некролога:

– С одной стороны, крепкий хозяйственник, зиждитель и организатор. Тут любой согласится, его место в Кремлёвской стене. Но в битве за звёзды впереди шли космопроходцы «четырёх Р» – расчёт и решимость, разум и риск. В отличие от кабинетных вершителей они всё делают лично, ставят голову на кон. Пан или пропал!..

– Либо покойник, либо полковник, – рассеянно покивала Маша, держа в каждой руке по блузке. – Товарищ полковник, можно я тут разберусь с вещами, а?.. Надо успеть – и поезжай, как раз успеешь попрощаться. У тебя лучший пропуск – налёт часов, мундир гражданского космофлота, погоны и знак «Советское небо» третьей степени.

– Как ты… – Володька поморщился, – как всё это мелко, бытово… Розовая или синяя, какая разница?

– Лотосовая или лавандовая. Мужчины различают в десять раз меньше оттенков.

– …и потому чаще стартуют с космодромов.

– Машенька!.. – слабо, но отчётливо донёсся через коридор бабушкин голос.

Да и слух у старейшины семьи Юровских был не по годам тонок. Подводило зрение, с трудом гнулись колени, но слух остался чутким.

– Что, бабулечка? – как была, с блузками, Маша порхнула к ней.

– Ничего, голубушка. – Та не отрывала от вязанья глаз в очках. – Просто я хотела кое-что предотвратить.

– А…

– Ты же готовилась сказать, что мужчин отправляют в межпланетное пространство как менее ценных, как Белок и Стрелок. Вряд ли стоит говорить это космолётчику. Погоди, не возражай. Я знаю Володеньку, он мальчик язвительный и не преминет ответить по-своему. Знаю и тебя – ты не останешься в долгу. Что получится? Только вернулся, а уже шпильки и ссора. Так не годится. В доме должен быть мир.

Мудрая женщина, родившаяся до перевернувшей мир великой революции, вновь угадала, вынудив Машу молча покраснеть.

– Теперь займёмся твоим делом. – Бабушка отложила спицы и незаконченное рукоделие. – Кого ты хочешь очаровать нарядами? Мне известно его имя?

– Её зовут Лиля Брик.

– Она жива?.. Поразительно. – У бабушки даже приподнялись брови, что редко случалось. – Я слышала, Лиля сломала бедро – в её возрасте это равно приговору… Но почему ты собралась к ней? Я поняла бы, если Володенька с его тягой к поэзии…

– Только ему не говори, – зашептала Маша, обняв бабушку за плечи и приникнув к самому её уху. – Иначе он про Берию забудет и увяжется за мной.

– Обещаю.

– Пришлось постараться, – забыв о недавнем смущении, Маша выпрямилась, даже обрела победную осанку. – Может, юнкоры не в таком почёте, как космолётчики, но права на интервью я добилась. Был трёхэтапный отбор…

– И молчала до сих пор?.. В кого ты скрытная?

– Так полагалось по условиям, бабулечка. На каждом этапе – новый псевдоним, чтоб сохранить секретность до конца. Зато полностью честно!

– Хорошо, – скрывая радость, бабушка сдержанно кивнула. – Я горжусь, что ты поддержала честь Юровских. Публикация будет под настоящей фамилией?

– Да, разумеется.

Словно солнце заглянуло в душу бабушке, согрев и озарив её до самых тёмных потаённых уголков, где с давних пор чёрными прядями висели горести, и каменела пыль старых обид.

– Обязательно принесёшь и покажешь нам всем. А что с одеждой? Ещё не решила – поразить Лилю или польстить ей?

– Примерно так. Одеться по моде – вдруг покажусь ей вульгарной, надеть скромное – это как сгорбиться, а по-взрослому – будет смотреться смешно.

– Машенька, никем не притворяйся. Будь собой, какой ты хочешь быть, делай то, на что способна без опаски. И когда выберешь – приходи, я должна видеть. Моему взгляду ты, надеюсь, доверяешь?

– Минуточку; мне надо в гардеробе посмотреть. Но… я буду лапушкой и на володькины насмешки промолчу. Если он перестанет подшучивать, словно над маленькой. Я осенью буду студентка, а он всё по-старому. Могу тоже ему выложить. Космонавт, риск-решимость, как же… Он геолог, идёт по графе «живой груз», сел – повезли. Зачем ему идти за этой урной, не пойму…

– Надо, – сухо и твёрдо ответила бабушка. – Отец и мать на работе, тебе назначена ответственная встреча, а мне поездка тяжела не по годам. Но кто-то из нас должен ему поклониться.

– Для чего? Кто он нам?

– Володя знает. – Бабушка отвела взгляд к окну, где пламенный июльский день сиял за тюлевыми занавесками. – Это старая история. Тому уж сорок с лишним лет. Целая жизнь…

– А почему я не знаю?.. – чуть обиделась Маша.

– Пора и тебе. Тогда взяли твоего деда, моего мужа. Виновен он был только тем, что дворянин и имел своё мнение, отстаивал его. Многие в то время исчезали без следа… Искали врагов. Занимался этим некто Ягода. Но его сменил тот, кого хоронят сегодня. Невиновных отпустили – должно быть, десятки тысяч человек. Если не сотни.

От созерцания летних деревьев за окном она перевела взгляд на затихшую Машеньку:

– И я поверила, что эти могут быть справедливы. Не сразу. Но с тех пор гонения с проскрипциями прекратились, стало можно жить без страха. А главное, что твой отец Матвей родился лишь благодаря той «оттепели» – значит, и Володенька, и ты. Помни об этом.

В ответ Маша только кивнула.

– И о том, что женщина, к которой ты идёшь, была агентом НКВД.

– Ка-ак?..

– Уж такая эта Лиля Юрьевна, – тонко улыбнулась бабушка, согнав с чела тень минувшего. – Её почерк – успех. Ты сама увидишь. Лиле примерно девяносто, но вряд ли она изменилась.

Проводив внучку, она попыталась представить себя в возрасте Маши.

Что тогда было?

Война. Уходящие на фронт колонны «серых орлов», престол-отечество, «Боже, царя храни», оркестры и молебны, полные лазареты раненых и калек. А посреди мутного, бурного моря житейского – тёплый семейный очаг, мягкий ламповый огонь и ласковый уют, мир музыки, книг, театра и картин.

«Счастье, что я дождалась, когда власть и время опишут виток по спирали, вернутся в империю. Другую, но надёжную и сильную».

В тридцать шестом ей казалось, что рушится всё – стены, потолок и небо.

А сегодня – внук с Луны вернулся, внучка идёт брать интервью у старой иконы стиля, сын с невесткой на видных должностях, в почёте.

С Володенькой более-менее ясно – этот истинный Юровский, потомок славного рода, давшего России офицеров, врачей, театралов, учёных и революционеров-народников. Слегка высокомерный, умница, пылкий и непоколебимый в убеждениях – вылитый дед. Луна для него только этап, ему Юпитер подавай…

Но Машенька? Куда влечёт эту юницу, что она выберет в жизни?..

Среди Юровских была её тёзка – актриса, ушедшая год в год со Сталиным. Вот уж кто жарко пожил!.. Даже тёмным золотом волос на Машеньку похожа – «златокудрая фея с серебристым голосом лесного ручейка», как писали старорежимные критики. А романов испытала – один бурный с Саввой Морозовым чего стоил. Светская львица, авантюристка, страстная любовница и верная подруга…

Невозможно было угадать в щуплой старушке, на излёте дней руководившей московским Домом учёных, ту, прежнюю – пленительную фею, покорительницу сердец. Разве что заглянуть в глубину глаз.

«Ах, Маша, Машенька!..»

* * *

– Красиво, – сдержанно, без тени иронии одобрил её наряд Володька. Сам он – рослый, сильный, – в мундире космофлота смотрелся просто великолепно; Маша гордилась и радовалась, идя с ним рядом.

От бывшей деревни Рожки – сейчас «посёлок-сад» Зеленограда, – где Юровские жили в двухэтажном семейнике, в город вела линия канатного трамвая. Незатратной системы с безмоторными вагончиками рожковцам вполне хватало, чтобы добираться в центр, и Маша потянула брата именно на остановку канатки.

Не потому, что любила трамвайчики, а просто прислушивалась, как Володька дышит. Явно не добрал реабилитации. Пожил при лунном тяготении – и слегка зачах.

– Хочешь сказать, что я слаб? А ну-ка, вместе и пешком к платформе Малино! Заодно мышцы прокачаю.

Он такой. Никогда не признается, что ему плоховато.

Ей и самой была по душе эта дорога – через лес, сквозь освежающий хвойный дух, где под корнями елей растут настоящие трюфели, вдоль речушки Горетовки. Холодная быстрая речка – озерца-старицы, острова в излучинах, мостки и мосты, от нескольких брёвен до извилистых построек на сваях больше трёх человеческих ростов... Болота и торфовыработки, полузатопленные равнины между грядами леса, старые окопы – рядом Крюково, там бились насмерть солдаты Рокоссовского, отбросили фашистов от Москвы.

– Мог бы остаться в этом… как он зовётся – ЛОК?

– Так. Лагерь отдыха космонавтов.

– И пригласил бы меня туда. Я выпускные сдала, приехала бы. Наверно, красивое место?.. Или к вам не пускают?

Володька важничал:

– Конечно, пропуск надо заказать. Но моей сестре дадут сразу. И да, пожалуй – там есть, на кого посмотреть.

– Хилые и квёлые, только что из ракеты выбрались.

– О, не скажи. Ребята на подбор. Вот как я. Или у тебя тут есть приятель?

– Что ты. Я глупостями не увлекаюсь.

– М-м-м, зря. В твои семнадцать, Маша, я уже девчонкам назначал свидания.

– Бывает смолоду. Но уж как повезёт. Бабушка насчёт женитьбы спрашивала?

– Давай замнём.

– Далеко твой ЛОК?

– В Куйбышевской области. Военный санаторий «Волга», бывшая дача какой-то купчихи. Говорят, сам Шехтель проектировал. Мавританский стиль.

– Вот, один секрет я всё же выведала. Найду в «Дружке» и почитаю.

– Как, и ты подключилась к ребячьей сети? Маш, ну несолидно же. Взрослой девушке читать, что пишет детвора… Тебе, у которой полон дом энциклопедий!

– Между прочим, там стихи выкладывают.

– Да-а? – свысока покосился Володька.

На подходе к платформе их встретил репродуктор, излучавший надрывную песню Аллы, с весны безумно модную. Улетая, Володя этого чуда не ведал, а теперь вслушивался с изумлением.

Вы хотя бы раз, всего лишь раз

На миг забудьте об оркестре!

Я в восьмом ряду, в восьмом ряду,

Меня узнайте вы, Маэстро! 1

– Что это? – У него глаза расширились.

– Шлягер года. Очень прилипчиво.

– Хочу на Марс, – выдохнул он, помотал головой, будто надеялся вытрясти песню из ушей, как после ныряния – воду. – Я в первый отряд колонистов просился, но конкурс там – полсотни человек на место. Уверен, на Марсе это не крутили бы. Голосованием бы запретили. Лучше поэтические чтения.

– А мне ничего, нравится.

– Маша, шлягеры – это убогое мещанство.

– Не всем же восхищаться Маяковским и Багрицким. Кому-то и Асадов нужен, и Есенин.

– Возрастное, – определил на глаз Володька. – Пройдёт. Куда ты едешь, наконец?

– Мне до Москвы с пересадкой на Киевском.

– Ладно – не хочешь, не рассказывай. Но с братом можно быть и откровенней.

– В Переделкино, в писательский посёлок.

– О!.. – Похоже, она сразу выросла и повзрослела в его мнении. – Похвально. Жду отчёта по итогам экспедиции, договорились?

– Будет, слово даю.

– Машук, ты мне нравишься. Я вот сейчас только увидел, насколько сильно мы сродни. Как две капли воды.

– Крови.

На лице Володьки расцвела улыбка – искренняя, ничуть не ироничная, такая редкая для него и очень дорогая Машеньке.

К счастью, другой новый шлягер, который пареньки крутили в электричке на кассетнике, оказался ему по душе, и слушал он с приязнью –

Улыбнитесь, каскадёры!

Пусть неведом будет нашим душам страх

Улыбнитесь, каскадёры –

Мы у случая прекрасного в гостях

Это наша судьба,

Жить не стоит иначе! 2

– Всё-таки есть ещё поэты-песенники, и на Землю можно возвращаться. Надо списать себе. Чья работа?

Чем ближе к Москве, тем виднее был в окнах вагона туманный, величественный, стоэтажный Дворец Советов – как пик-громада возвышавшийся над городом, с огромной статуей Ленина на вершине. Иностранцы так его и звали – Ленин-тауэр.

Мысль о том, чтобы учиться в Москве, исподволь угнетала Машу. Слишком людно и оттого одиноко, слишком шумно. Родные Рожки куда милей. Но, видимо, прав Циолковский, которого любит Володька цитировать: «Нельзя вечно жить в колыбели».

Побыстрее проскочить столицу – и скорым ходом по киевской трассе в писательский «посёлок-сад», где что ни дом, то имя и история.

* * *

Со станции она пошла по улице вдоль ограды кладбища. Если б Володя с ней отправился, то обязательно бы завернул туда – поклониться Чуковскому с Пастернаком, а уж потом к реликту Серебряного века. Задыхаясь от предчувствия и от последствий лунной экспедиции, на ходу воодушевлённо декламируя: «Муха, Муха-Цокотуха, позолоченное брюхо! Муха по полю пошла, Муха денежку нашла!»

Так же, по слухам, у могилы в Пушкинских Горах всем предохранитель здравомыслия срывает, и солидные мужчины, а также дамы-поэтессы вызывают Наше Всё одними и теми же строками: «Мороз и солнце; день чудесный! Ещё ты дремлешь, друг прелестный?» Триста визитов в день, на юбилеи тысячи и тысячи, групповое фото с надгробным камнем на память – «Я помню чудное мгновенье! Коллектив ПО ЗИЛ, 180-летие со дня рождения Поэта, 1979 год».

Сегодня у ворот обоймой стояли автобусы «Интуриста» – гости нагрянули. Кто-то, уже посетивший некрополь, приветливо помахал Маша рукой, приподнял фотоаппарат:

– Can I make one photo?

– No, no, I'm in a hurry, – находу улыбнуласьона. Симпатичный малый, стройный брюнет в цветастом поло.

«Значит, правильно оделась. Издали по силуэту нравлюсь».

Выбрала любимые цвета – лазурная блузка, широкая васильковая юбка до колена. Длинные, на треть голени, белые носки обеспечивают взгляд на ноги, а для полноты комплекта – ультрамариновые туфли-лодочки с овальным носочком, с невысоким каблучком, без всяких пошлых бантиков и розочек. Косы вокруг головы уложила.

В другое время она, быть может, задержалась бы поболтать с иностранцем, практиковаться в языке, но – надо спешить, визит должен состояться строго в назначенное время.

За речушкой Сетунью – привет, сестра Горетовки! – открылось поле, зовущееся здесь Неясная поляна.

Перейдя мостик, Маша словно вошла в зону застывшего времени. В Москве, в её теснинах и людских потоках, время бежало, спешило, как горный ручей, а здесь замерло, будто влилось в пруд и остановилось. Даже воздух в Переделкино казался тугим и ароматным, словно незримый мармелад. В безветрие это было особенно заметно.

Здесь зелень выглядела гуще, чем в Рожках, плотнее. Сквозь заросли там-сям проглядывали дачи – старомодные, с резьбой, с узорными наличниками, с очертаниями в духе модерна. Можно подумать, их заботливо свезли сюда и гармонично расставили в лесу, как церкви и дома на острове Кижи в Карелии.

«Я в живом музее, – подумала Маша. – Сейчас войду в кунсткамеру…»

Направо и вниз по улочке, к ручью Переделке. Один дом, второй, третий… на четвёртом чуть захолонуло сердце. Здесь. Держись, юнкор.

– Мария Юровская?.. Заходите, вас ждут.

«О, тут домработница!.. Как в лучших семьях…»

В комнатах дачи Брик её охватила незнакомая и удивительная атмосфера. Полутьма, тихая прохлада, какие-то слабые, чарующие запахи парфюма и старого дерева. Тяжёлые занавеси, бархат и шёлк, кружева и бахрома, таинственный мягкий блеск хрусталя и фарфора на полочках, за стёклами сервантов.

«Хочу такой дом. Как красиво!..»

– Здравствуйте, барышня, – донёсся негромкий голосок из кресла, где, как Маше в первый миг представилось, сидела кукла.

– Добрый день, Лиля Юрьевна.

Та была в тёмном костюме, без украшений, только на шее, на цепочке – два кольца-печатки. Те, которыми обменялась с Маяковским, вместо обручальных. Когда же?.. Ой, тогда бабушка ещё не заневестилась.

Но облик царицы стиля был далёк от любви. Образ, которому поэт посвятил сильное и страстное «Про это», остался в давнем прошлом – в сепиевых фотографиях и потускневших зеркалах.

При виде Лили Маше вспомнились одновременно две литературных героини. Белая кобра, которую Маугли встретил в княжеской сокровищнице, и Гагула из «Копей царя Соломона». Пережившие своё время.

И в точности, как писал Хаггард, её «можно было принять за высушенный на солнце труп, если бы на лице … не горели ярким пламенем большие чёрные, умные глаза, смотревшие осмысленно и живо».

– Мне интересно было посмотреть на девушку, которая ради встречи со мной выиграла сложный репортёрский конкурс. Присаживайтесь. Жду ваших вопросов. Вы из каких Юровских?

«Она руководит мной. Умеет. Значит, я должна её переиграть. Хотя бы попытаться. Иначе у меня выйдет не репортаж, а сухомятка».

– Из военно-морских. Герба Ястшембец, с подковой на груди орла, – легко опустилась Маша на стул. – Одна из моих бабушек была возлюбленной Максима Горького, а в партию вступила на год раньше его.

– Ах, да… Помню. Прекрасная актриса и певица. Вы чем-то на неё похожи.

«Надеюсь, дерзостью».

– Мой брат Владимир, космонавт – большой поклонник поэзии. Он не был зван к вам, но просил кланяться и передать вот этот подарок, – достав из сумочки прозрачную яйцевидную капсулу, Маша протянула её Лиле, а следом подала сертификат. – Ему миллионы лет, он сегодня привезён с Луны.

Ход удался – Лиля с удивлением разглядывала заключённый в капсулу осколок – полупрозрачный, ноздреватый, цвета умбры. Затем посмотрела на сертификат:

«Лунный тектит, метеоритное стекло. Вес 47,3 гр. Добыт планетологом Юровским В.М., кратер Фра Мауро, экспедиция «Лунник-18», 10.04.81 г. Радиоактивность 38 мкР/ч. Заверено – ЭО ГККТ СССР. Не для продажи. Без сертификата не действительно».

– …и пожелания вам всего наилучшего.

– Передай Владимиру… – может быть, имя напомнило ей о былом, она чуть запнулась, – мою искреннюю благодарность. Мне дарили разные и редкостные вещи, но из космоса – впервые в жизни.

– Володя будет очень рад.

– …а также моё приглашение. Пусть созвонится, ему назначат время. Этот дом видел всяких гостей, а космонавтов пока не было. Скажите, Маша, вам ещё не предлагали звезду с неба? – как ни странно, улыбка запавшего рта Лили была милой, взгляд – лукавым.

– Жду, – скромно ответила Маша, доставая авторучку и блокнот. – Теперь позвольте перейти к вопросам.

Пошлые репортёры-середнячки заводят разговор со всякой ерунды, тёртой-перетёртой тысячами публикаций. Как декламация у памятника: «Ещё ты дремлешь, друг прелестный?» Здесь бы это выглядело как «Когда вы повстречались с Маяковским?»

– Когда вы впервые встретились с Берией и какое впечатление он произвёл на вас?

«Или выгонит, или поговорим!.. Кому интересно в сотый раз читать одно и то же? А вот про НКВД – очень даже!»

Она таки перехватила инициативу – день помог, да и подарок кстати пришёлся. Должно быть, и Лиля Юрьевна втайне томилась, ожидая стандартных вопросов, но теперь оживилась, почувствовав в визитёрше оригинальную особу.

«Одевается просто и с большим вкусом, знает подход, спрашивает нешаблонно – девочка далеко пойдёт».

С усилием, но ровно и плавно Лиля поднялась из кресла, даже жестом не попросив помощи. Прошла к серванту, положила капсулу на полку.

– Видите, как я хожу?

– Как моя бабушка.

– А могла бы лежать пластом. Это так тяжело, что… Но благодаря ему я не беспомощна. Вот здесь, – она положила ладони на бёдра, чуть ниже талии, – мои кости скрепили космическим металлом. Титан. Штифты для сломанных костей велел создавать он, как побочный продукт от производства звёздных кораблей. Мало кто вспомнит, что это его заслуга. А я помню. Многие ему обязаны, просто забыли, кому сказать «спасибо». Конечно, летать на Луну и Марс – прекрасно и почётно, но и возвращать здоровье – дело более чем достойное.

«Вот, – строчила Маша скорописью, – то, что они забыли в новостях! Ну, так я напомню… Только справлюсь, когда стали массово изготовлять эти штифты. Штифты, титан, год», – подчеркнула она дважды.

– …встретилась же я с ним в тридцать восьмом, по поводу издания однотомника Маяковского. На моём письме Сталин написал «Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление». Велел обратить особое внимание. Как видите, этой темы нам не избежать, – и Лиля рассмеялась.

– Тогда вы ещё работали в НКВД?

– Ваш репортаж, – вновь погрузившись в кресло, Лиля заговорила чуть тише и суше, – рискует стать скандальным для столь молодой журналистки. Поэтому сразу обозначим – не всё, сказанное мной, можно печатать. Когда текст вызреет, пришлёте его мне, и я внесу поправки. Только так и никак иначе. Договорились?

– Да!.. И сразу ещё вопрос – почему вы соглашаетесь?

– Потому что вы, Маша, юны и чисты. Не загружены прошлым, легко войдёте в будущее. С вами я могу быть откровенна. Прожжённые «акулы пера» и поймут, и истолкуют по-своему – кто по линии партии, кто в духе коммунарской свободы мнений. Здесь «линии» и «духи» неуместны. Исповеди тоже. Что-то будет развеяно вместе с моим пеплом, но другое люди могут знать. Наконец, мне уже не стыдно и не страшно. Я ведь похожа на смерть, правда?..

– Вы притворяетесь, Лиля Юрьевна. Вас живые глаза выдают.

Польщённая Лиля улыбнулась.

– Тогда слушайте, милая, как это было…

Вопросы и ответы длились долго; сначала им подали чай со сладостями, а позже позвали к обеду, сервированному старомодно и изящно.

К концу рассказа в блокноте осталось два чистых листочка, а запястье у Маши заныло от долгой работы, и пальцы слегка онемели.

«Надо это правильно назвать. «Литературный фронт НКВД». Или «На передовой советской культуры» Как, как?..»

«Разговорилась я сегодня, просто ужас. Надеюсь, не нарушила подписок о неразглашении, – мысленно Лиля перелистала беседу с молодой Юровской, перебрала названные имена и факты. – Кажется, нет. Но подстраховаться не мешает…»

– Думаю, я выложилась полностью и ответила на все вопросы. Разрешаю ещё один и – мне пора отдохнуть.

– Вы… я понимаю – стиль, умение очаровать, вникнуть в искусство, принимать гостей, иметь знакомства. Но для успеха это недостаточно. Даже перчинки с изюминкой мало. У нас бывают гости с жёнами – учёные, военные, артисты, но это просто жёны профессоров и генералов… как приложение к ним. Всегда вторые, после мужа. Что нужно ещё?.. Не для репортажа, – сразу оговорилась Маша.

– Как раз для него, – твёрдо ответила Лиля. – Кто поймёт, тот запомнит, а кто сможет, тот достигнет. Забыть всякие лозунги «Женщина – друг, товарищ и брат». Быть Я не просто с большой, а с громадной буквы. Искать равного, а не удобного. Выбирать самой, а не быть выбранной. Быть высокой, а не высокомерной. Не гнаться наперегонки чужим путём, а найти свой. Дальше добавляйте всё, что перечислили, по вкусу – перец, изюм… Уверена, вы сможете написать это по-своему, проще и мягче.

На прощание они поцеловались.

Уходила Маша в приподнятых чувствах, едва не ликуя – «Я! Взяла! Такое интервью!»

Издалека до неё доносился очередной шлягер с ярким оттенком социальной пропаганды – как зов из мира текущего времени, где жизнь, проблемы, заботы, тревоги и радости –

Я у бабушки живу,

Я у дедушки живу.

Папа с мамой ходят в гости к нам.

Стало модным одного

Малыша иметь всего,

Да и то подкинуть старикам! 3

Скорее, перейти мостик через Сетунь – и вновь повеет ветер, зашумят машины, всё задвигается, забурлит!

Но всё же она оглянулась на сонное Переделкино. Там, в застывшем мирке, была некая прелесть, которую хотелось унести с собой – в душе, не в блокноте…

* * *

Проводив гостью, Лиля некоторое время сидела в задумчивости, потом нашла в бюваре полоску бумаги с телефонным номером. Память, память подводит – давнее помнит, вчерашнее нет.

Медленно, старательно проворачивала она диск узловатым пальцем.

– Это Брик. Пожалуйста, соедините меня с председателем.

– Ожидайте. – Молодой офицер на коммутаторе проверил точку исходящего звонка, связался с дежурным секретарём, доложил о запросе и получил ответ. – Переключаю. Говорите, вас слушают.

– Юрий Владимирович, здравствуйте. Мы не знакомы лично…

– Рад слышать вас в добром здравии, Лиля Юрьевна. Чем могу помочь?

К тому времени председатель КГБ Андропов уже вернулся на Лубянку с похорон. Звонок из Переделкино был для него неожиданным – Лиля Брик выходила на связь крайне редко. Старая – если не старейшая, – сотрудница слыла очень независимой дамой; она переходила от председателя к председателю как реликвия в коробке с маркировкой «Верх», «Не кантовать», «Хрупкий груз», и постепенно превращалась в мощи, готовясь лечь в раку – но завещала развеять себя в поле под Звенигородом.

– Я дала интервью одной девушке, Маше Юровской. Она заслужила его на конкурсе юнкоров.

– С интересом почитаю.

– Это весьма откровенное интервью.

– Так.

– До публикации я прочитаю черновик. Хорошо бы и вам это сделать.

– Сделаем.

– …и публикация должна быть обязательно.

– После редактуры.

– Да. Но это могут перепечатать на Западе. То есть обязательно перепечатают.

– И прекрасно, – спокойно ответил Андропов. – Пусть видят, что у нас даже юнкоры в молодёжной прессе пишут о спецслужбах. Есть ещё пожелания?

– Пусть у девушки не будет неприятностей. Оградите её.

– Что вы, Лиля Юрьевна? Забудьте думать о таком. Прошли те времена.

Положив трубку, Андропов обратился к секретарю по интерфону:

– Запишите – Мария Юровская, юнкор, контакт с Лилей Брик. Проверить всё. На всякий случай.

* * *

1 стихи И. Резника

2 стихи А. Дементьева

3 стихи И. Шаферана