Сахарный мальчик

Эта история произошла со мной когда я учился в шестом классе, и, возможно, некоторые события в моей голове с тех пор перепутались, как часто случается с детскими воспоминаниями. Мне на тот момент было одиннадцать лет, и, насколько я помню, в том году была чудесная осень, хотя любая осень чудесна, когда тебе одиннадцать. Как бы там ни было, Сахарный Мальчик появился в нашем классе на исходе сентября – я хорошо это помню, потому что у нас уже была первая контрольная, которую я, признаться честно, завалил.

Его звали Володя – так нам его представила учительница, и он был Человеком С Ограниченными Возможностями. Что это такое мы не знали, но из объяснения медсестры догадались, что у Володи какая-то очень редкая болезнь, из-за которой ему нельзя было посещать уроки физкультуры.

- А что, - сказал Лёша Дягилев, с которым мы в то время сидели за одной партой. – Неплохо он устроился, да?

Дягилев был весьма упитанным мальчиком, и физкультуру терпеть не мог. Я не ответил ему, потому что во все глаза разглядывал Володю. Тот был высоким и худым, с очень бледным лицом, и по нему видно было, что он очень нас боялся – была у него та самая улыбка, которая вечно наползает на наши лица, когда мы не знаем, чего ждать от этой жизни. Одет он был совсем странно – как будто его всего по частям завернули в толстые махровые полотенца. Присмотревшись, я понял, что это не полотенца, а просто очень толстый и длинный свитер, который волнами перекатывал свои многочисленные складки со спины на грудь и обратно при каждом его движении. Затем Володю попросили рассказать о себе, и он тихим приятным голосом рассказал нам о том, что его зовут Володя, что ему тринадцать лет, и что раньше он никогда не учился в школе, а вместо этого занимался уроками дома. Потом он повторил то же, что и учительница – что у него очень редкая болезнь, которая превратила его кровь и тело в сахар, и что ему нельзя намокать, и что стоять под солнцем ему тоже нельзя, а ещё ему нельзя было бегать, ударяться, замерзать и ещё много других разных штук. Как мы поняли, это и называлось Ограниченными Возможностями. После этого мы все хором на разные голоса сказали «Здравствуй, Володя», и он, смотря на пол, и почти не сгибая ног, отправился в самый конец класса, где и уселся за свободную парту, которая, к слову сказать, стояла прямо за моей. Когда он проходил мимо, я почувствовал исходящий от него запах – примерно так пахнут засахаренные в мёде орешки или шоколадный батончик, только что избавленный от своей упаковки. На протяжении всего урока весь наш класс пытался не смотреть на Сахарного Мальчика, но то одна, то другая голова поворачивалась в его сторону, застывала на несколько секунд – и снова утыкалась в тетрадь. У меня так вообще свело спину от жгучего желания обернуться и посмотреть, но, как я уже говорил, сидел он прямо позади меня, и это было бы вообще ни в какие рамки. Я думаю, что именно потому, что я так на него ни разу и не посмотрел, я стал первым из нашего класса, кто с ним заговорил.

- Я – Лёша, - сказал я на первой же перемене, протянув ему руку. – Привет.

Тот несмело улыбнулся.

- Привет, - сказал он. – Только мне нельзя пожимать руку.

- Что? – удивился я. – Почему?

- Она у меня очень хрупкая… раздавишь…

- А-а. Это потому, что ты – Сахарный Мальчик?

- Что? А, ну да, поэтому.

- А как же мы с тобой здороваться будем?

- Ну как… словами, наверное.

- Не-ет, - покачал я головой. – Так не пойдёт. Словами мы только с девчонками здороваемся. Ты же не хочешь, чтобы мы с тобой как с девчонками здоровались?

- Нет… наверное, не хочу.

Он привстал на своих негнущихся ногах, и шагнув ко мне, положил руку на моё плечо.

- Давай, - сказал он, - вот так здороваться.

Я поднял руку, но затем нерешительно замер.

- А ты, - спросил я. – Не сломаешься?

- Нет, - просиял он. – Плечи-то у меня крепкие. Там леденец потолще.

Так мы узнали, что у Сахарного Мальчика вместо костей были леденцы. Потом мы узнали о нем ещё больше – например то, что его запах менялся от настроения – например, когда он смеялся, то от него пахло карамелью, а когда грустил – ванилью. Когда он уставал, то пах фруктовой жвачкой, а когда склонялся над трудной задачей, то от него исходил запах свежего попкорна. Наш класс с тех пор наполнился запахами сладостей, и мы даже немного скучали, когда на улице выдавался совсем дождливый день, и Сахарный Мальчик оставался дома. Иногда дождь начинался не с утра, а ближе к обеду, и тогда за Володей приезжал его отец – такой же высокий и такой же худой, но абсолютно здоровый. Как мы потом узнали, Володин папа даже бросил работу чтобы «быть всегда начеку» и помогать сыну при каждой возможности.

Мы с Сахарным Мальчиком подружились очень быстро. Особенно помогло нашему сближению то, что у бедняги Дягилева был обнаружен талант к математике, и его мама настояла на переводе сына в физмат. Тот долго упирался и спорил, но разве против мамы попрешь? Так рядом со мной и появилось пустое место, которое вскоре занял Володя, и я в прямом смысле стал самым близким для него человеком в классе.

В начале каждого урока Сахарный Мальчик с превеликой осторожностью снимал со своих рук толстые меховые перчатки, освобождая грацильные белые кисти с почти прозрачными будто вырезанными из стекла пальцами с маленькими, фарфорового цвета ногтями на них. С этими ногтями у него были самые большие проблемы – они были из глазури и очень часто ломались, причиняя ему сильную боль и множество неудобств – например, он редко когда мог нормально держать ручку. Когда я начал помогать ему с перчатками, дела у него пошли лучше – ногти с тех пор ломались значительно реже. Перед тем, как зайти в столовую, он не мыл руки, как все остальные, а аккуратно доставал из своей сумки влажные салфетки и с превеликой тщательностью протирал ими свои перчатки. Ел он только какой-то густой сироп, всегда разного цвета, аккуратно зачерпывая его стальной ложечкой и долго рассасывая во рту. По-моему, это была глюкоза, но точно я не знал. Однажды я попросил его попробовать, и он с готовностью дал мне свою ложечку. Ощущения были такие, как будто я ел сахар вперемешку с мёдом и сгущенкой. Когда же я предлагал ему свои котлеты и бутерброды, он отказывался, объясняя, что ему в принципе нельзя есть мясо. Ему, как я говорил, вообще много чего было нельзя. Но на физкультуру он, как ни странно, ходил - на каждый урок, без единого пропуска. В занятиях он не участвовал, а просто сидел на скамейке и со счастливым видом наблюдал, как мы играем с мячом или проходим полосу препятствий, и когда кто-нибудь особенно удачно кидал мяч в корзину или ворота, весь зал наполнялся запахом карамели. Нам даже не надо было смотреть на него – все и так знали, что в такие моменты его зефирные глаза широко раскрыты, а на лице сияет глазурью широкая улыбка.

А потом Володя влюбился. К тому времени зима была в самом разгаре, и мы с ним дружили крепче некуда. Почти каждый день я приходил к нему в квартиру, полную различных коробок и пузырьков со сладостями разных мастей – на случай, если Володя заболеет, и играл с ним в приставку, или кидал в мишень дротики, или резался в шашки с его отцом, который всегда поддавался, но никогда не сдавался, или просто сидел с Володей на мягких стульях и ровным счётом ничего не делал. И вдруг однажды, когда я вызвался дойти с ним до дома, он на мгновение замешкался, несколько раз кашлянул и, смотря мне под ноги, сказал, что сегодня хотел бы пойти домой с Олесей.

- С кем? – не понял я. – С какой ещё Олесей?

И тут из школы вышла Олеся. Я посмотрел на неё, потом на Володю, готового сквозь землю провалиться, и по лицу моему расплылась наиглупейшая из всех моих улыбок.

- А-а-а, - сказал я. – С Оле-есей. Ну ла-адно….

- Ты только не обижайся, - сказал, запинаясь, Володя. – Я завтра свободен…

- Да не, я не обижаюсь, - сказал я. – Я тоже, вообще-то, с девочкой гулять иду.

- Да? – он поднял на меня голову. – А с кем?

- С кем? Да как с кем? – я обернулся и с нарастающей паникой стал рыскать по двору глазами. Девочек было много, но ни одну из них я не знал. – Думаешь с кем? Да вот с ней же!

На моё счастье, из школы вышла группа кое-как знакомых мне девчонок. Я показал так, чтобы палец указывал сразу на всех, и ещё поводил им немного, чтобы окончательно запутать товарища, но Володя не отставал.

- С Максиминой? – выдохнул он.

- Не-ет, - сказал я, понимая, что не готов врать про отношения с девчонкой, у которой и так есть парень. – Ты что, совсем? Я кодекс блюду…

К нам подошла Олеся и встала слева от Володи.

- Тогда Никитина? - продолжал Володя.

Я хмыкнул.

- Семиницына?

Презрительный смешок.

- Горчакова? Данилушкина?

- Дважды ха!

Я чувствовал себя довольно уверенно пока Володя не замолчал, и только тогда я понял, что отверг всех девчонок, кроме одной. тут уж я похолодел, поняв, что сам себя загнал в тупик.

- Неужели…

- Ага, - сказал я, стараясь говорить несного развязна, будто бы это само-собой разумеющееся. – С ней и встречаюсь.

- Серьезно? – подала голос Олеся и внимательно посмотрела на меня. – Ты с ней? - она слегка усмехнулась, покачала головой, а затем потянула Володю за рукав. - Ну ладно, Володя, пойдем. Не будем мешать… парочке…

И они пошли к Володе, а я мне пришлось идти к Свете, которая и духом не ведала, что она теперь моя девчонка. Честно говоря, я так-то её и знать не знал, училась она в другой школе, была на год старше, а видели мы её только потому, что она была двоюродной сестрой Маши Никитиной и каждый день приходила забирать её из школы.

Я подошел к девочкам и они все тут же замолчали, как будто только этого и ждали. Девочки, как я заметил, вообще любили делать что-нибудь «заодно». Не «вместе», как мальчики, а именно «заодно», что, скорее, ближе к «одинаково». Уж поверьте, если мальчики попытаются сделать что-нибудь «одинаково», то чёрта с два получится – каждый наворотит самодеятельности и будет доказывать, что так и надо делать всем остальным. А вот у девочек…

- Ты чего? – спросила Маша.

Я выплыл из раздумий и посмотрел на неё. Затем кивнул на Свету.

- Я к ней, - сказал я.

- Ко мне? – удивилась Света.

Я тяжело вздохнул и кивнул.

- К тебе.

Она осмотрела меня с ног до головы. Другие девочки захихикали.

- Ну ладно, - пожала она плечами. - Чего хотел?

- Портфель, - спрашиваю, - донести?

- Справлюсь. Маше лучше помоги.

- Что мне Маша? Я твой хочу понести.

Она засмеялась и протянула свой пакет.

- Ты у меня где портфель-то увидел? На, рыцарь, неси. Маша, а ты тогда давай мне портфель свой.

Так мы и пошли – я нёс Светин пакет, Света несла Машин портфель, а Маша ничего не несла, а только хихикала. Я жалел себя и тяжело вздыхал.

Несколькими днями позже я заметил, что Володя стал пахнуть по-другому. Я долго принюхивался, пытаясь понять, что же это за сладость такая, о которой я ничего раньше не слышал, но так и не смог разобрать. Вскоре этот запах уже витал по всей школе, и многие ученики останавливались напротив нашего кабинета, с наслаждением вбирая в себя аромат, доносящийся из-за двери и, улыбаясь, шли дальше по своим делам. В начале дня этот запах был с какой-то еле заметной горчинкой, но ближе к концу занятий, когда Володя начинал беспокойно елозить на стуле и постоянно смотрел на часы, запах становился сладким, с ароматом каких-то неведомых цветов. Как только звенел звонок, Володя как мог быстро вставал со своего места, собирал со стола вещи и, торопливо прощаясь, выходил на улицу, где потом застывал посреди двора и ждал свою Олесю. Я тоже не желал отставать от товарища в любовных вопросах и продолжал таскать Светин пакет до самого её дома. Идти было далеко и особенно тяжелым этот путь был оттого, что Света с Машей не переставали надо мной хихикать. Ещё хуже было то, что Маша растрепала об этом всем, кому можно, и теперь каждый уважающий себя мальчик при любом случае не забывал меня подкалывать. С Володей мы встречались всё реже и реже, и всё чаще при наших встречах присутствовала Олеся. Самым обидным было то, что над Володей по этому поводу никто не смеялся, а наоборот, все его подбадривали и хвалили. Дошло, наконец, до того, что однажды Света, идущая впереди меня, вдруг так резко остановилась, что я чуть не стукнулся об её спину низко опущенной головой.

- Давай пакет, - сказала она мне.

- Чего?

- Пакет давай.

Я осмотрелся. Иногда я так сильно погружался в свои мысли, что не замечал, как мы доходили до её дома, но сейчас был явно не такой случай.

- Это ещё зачем? – спросил я.

- А затем, что не нужно за мной как побитая собачка ходить, понял? Всё настроение портишь. И смеются уже все надо мной.

- Над тобой? – я с удивлением посмотрел на нее. – Да какой дурак над тобой-то смеяться будет? Ты ж красивая!

Она некоторое время смотрела на меня, потом рассмеялась.

- Ну ладно, ходи дальше. Только сзади не плетись.

- А где? – не понял я.

Света хмыкнула и пошла вперед.

- Иди рядом, дурак! – прошипела позади Маша и подтолкнула меня в спину.

С тех пор прогулки со Светой стали приносить мне гораздо больше удовольствия. Теперь она, по крайней мере, со мной разговаривала, и больше не приходилось молчать всю дорогу. Я даже начал думать, что такими темпами и до весны дожить кое-как можно.

А потом наступил февраль.

К тому времени все уже привыкли к тому, что Сахарный Мальчик каждый день, в одно и то же время ждёт Олесю возле школы. Его фигурка на заснеженном дворе стала чем-то вроде знакомой всем картинки, и приятно было, оставшись на дополнительные занятия, смотреть в окно на то, как он неподвижно стоит перед входом, и лишь иногда кивает проходящим мимо школьникам.

Ершикова перевели к нам в школу сразу после Нового Года. Говорили, что он то ли украл, то ли поджёг что-то в своей школе, но конкретики никакой никто сказать не мог. Когда он впервые увидел Володю, то долгое время рассматривал, а потом сплюнул в снег и громко засвистел.

- Эй, Сахарный! – закричал он. – А чего без упаковки?

После этой фразы он рассмеялся и пошёл дальше по своим делам. Но с тех пор он каждый день пытался как-то по-новому поддеть Володю. Иногда он толкал его плечом в коридорах, в другой раз, как будто случайно, встряхивал рядом с ним мокрыми руками – и тогда Володя морщился от боли, а его лицо покрывалось мелкими красными пятнышками. Но сильнее всего он расходился, когда видел Володю, ждущего Олесю во дворе. Долгое время он пытался вывести его из себя насмешками, кидал в него снежки, (это его занятие быстро пресекли другие ученики), или просто ходил вокруг, что-то насвистывая, но, поняв, что таким способом Володю не пронять, он переключился на Олесю. Теперь уже ей доставались тычки в коридорах, жвачка на стуле (а однажды даже в волосах) и снежки в спину. Тут Ершиков попал в точку – Володю всё это злило куда как больше, чем спокойно относящуюся ко всему Олесю. И как-то в один февральский день Володя, не выдержав, сошел со своего места и направился своей несгибаемой походкой прямо к Ершикову. Тот ждал его, ухмыляясь и подбрасывая в руке комок снега.

- Тебе чего, козинака? – спросил он.

- Прекрати, - серьёзным голосом ответил Володя. – Это уже не смешно.

- Чего прекратить-то?

- Прекрати доставать Олесю.

- Олесю? Эта та, которая на мышь похожа?

Володя молчал.

- Я тебе так скажу, - сказал Ершиков и показал Володе руку с зажатым в ней комком снега. – Видишь вот его? Я специально для нее готовил. Вначале плюешь в снег, затем скатываешь небольшой комочек, потом плюешь еще раз…

- Я предупредил, - сказал Володя.

- И я предупредил, - улыбнулся Ершиков и вдруг посмотрел ему за спину. – А вот и юбиляр!

Володя обернулся и увидел выходящую из школы Олесю. Затем он вновь повернулся к Ершикову - как раз тогда, когда он замахивался, и, выбросив вперед руки, толкнул его в грудь. Оказалось, что силы в сахарных руках было гораздо больше, чем ловкости – выронив снежок, Ершаков бухнулся спиной на снег.

- Ах ты, - выдохнул он и, приподнявшись, толкнул Володю в пояс. Неловко повернувшись, тот упал на плечо, скривившись от боли. Ершиков попытался подняться, но тут на него налетела Олеся и, крича, стала бить его портфелем.

- Эй, а ну! – пытался сказать что-то Ершиков. – А ну…

Он внезапно схватился обеими руками за портфель и дернул его на себя. Олеся, вскрикнув, бухнулась на колени. Ершаков поднялся на ноги и, сжимая в руках портфель, стал оглядываться.

- Ща ты свою сумку будешь… знаешь откуда… - он вдруг направился к забору, за которым стояли мусорные контейнеры. – Знаешь, откуда…

Володя, наконец, тоже поднялся и, неловко семеня, последовал за ним. В этот момент из школы вышел и я. Оглянувшись, я заметил Ершикова, на ходу раскручивающего вокруг себя зелёный портфель. Затем я увидел Володю, который в это время перешел на бег – впервые за всё то время, что я его знал.

- Эй! – закричал я, - Э-э-й!

Я бросился в их сторону, как и поднявшаяся на ноги Олеся. Володя быстро догонял раскручивающего портфель Ершакова. Он бежал, вытянув руки и наклонив корпус вперед, что делало его похожим на ожившую египетскую мумию. А затем Ершаков выпустил портфель.

Не знаю, специально он это сделал, или, закружившись на месте, потерялся в пространстве и забыл, с какой стороны находится забор, но вылетевший из его рук тяжелый ранец попал Володе чуть выше груди, и тот, заскользив на льду, дернулся, вскинул ноги и повалился на землю. Раздался щелчок – как будто кто-то разгрыз очень большую карамельку, и Володя замер на снегу в неестественной позе, как сломанная кем-то игрушка. Первой к нему подбежала Олеся и, попытавшись его приподнять, вскрикнула – Володины плечи вдруг сложились позади его спины. Из свитера на снег посыпались ярко-красные осколки карамели. Ершаков отступил на пару шагов назад и бросился бежать.

Володин отец прибыл через несколько минут. С превеликой осторожностью неподвижного Володю погрузили в машину и повезли в специальную больницу, предназначенную для таких, как он. Рыдающая Олеся поехала вмести с ними. На снегу, усыпанном красной леденцовой стружкой, остался лежать её зеленый рюкзак. Я поднял его и пошёл домой. На половине пути меня догнала запыхавшаяся Света, ни слова не говоря, забрала у меня рюкзак, а мне в руки всучила свой пакет. Так мы и пошли.

Володя в итоге поправился, но больше мы с ним никогда не виделись. Его долго собирали из разбитых кусочков, склеивали глазурью и укрепляли тянучкой, и, наконец, он снова смог ходить, разговаривать, смеяться. Он даже смог написать мне несколько писем, где рассказал, с присущей ему скромностью, что он остался прежним, только здоровается теперь за локоть. В нашу школу он уже не вернулся. Отец нашёл ему какое-то специальное «заведение», в котором не было ни одного угла, и они сразу же переехали в пригород. Вместе с ним из школы пропала и Олеся – говорят, ей тоже подыскали школу рядом с Володиной. Я же с тех пор сидел за партой без соседа. После происшествия с Володей, вся школа некоторое время ходила притихшей. Часто можно было видеть, как школьники, и даже учителя, замерев во время урока широко раскрывали ноздри, вдыхая воздух, а потом, с огорчением выдохнув, вновь принимались за занятия, но с каждым днём такое повторялось всё реже, и реже, а через месяц и вовсе прекратилось. О Володе все забыли.

Что же до меня со Светой, то мы и сейчас иногда вспоминаем Сахарного Мальчика, но чем больше проходит времени, тем сложнее нам с ней отделить правдивые воспоминания от вымышленных, как сложно бывает иногда отделить липкий карамельный аромат от сладкого запаха мёда. Но в одном мы с ней уверены точно – именно после Володиного недолгого пребывания в нашей школе, лучшие броски в сетку все называют «карамельными», а на разноцветных «валентинках» рисуют стройную белую фигуру Сахарного Мальчика с леденцовыми костями, зефирными глазами, ногтями из хрупкой глазури и лакричными палочками вместо волос, замершего в вечном ожидании своей Девочки.

Странное дело, но Света с настойчивостью утверждает, что в некоторые моменты и от меня исходит тот же самый странный запах, который исходил от Сахарного Мальчика и который никто так и не смог разгадать. Мало того, она настаивает, что этот же запах исходил от меня с первого же дня нашего знакомства. Странное дело, да? Я-то думал, что уж я-то ничем приятным пахнуть не могу… в отличие от той же Светы. Но иногда она утыкается мне носом в шею, волосы на груди или под плечо, глубоко вдыхает и говорит “вот оно, вот то самое” - и щурится, глядя на меня сверху вниз. Теперь, спустя годы, и не скажешь, что она старше - девчонка и есть девчонка.

Вот, собственно, и вся моя история про Сахарного Мальчика, насколько я её помню. Хотя, как я уже говорил, с тех пор прошло так много времени, и, быть может, я что-нибудь и напутал…

Но я очень-очень надеюсь, что всё было именно так.