Саксофон

– Оксан, ты серьезно? – лицо Зинаиды Федоровны побагровело.

Девушка, сидящая напротив нее, лишь сильнее сжала в ладонях кружку с чаем, который уже успел покрыться горькой сизой пленкой. Ее и без того тонкие губы сжались в одну сплошную линию, которую, казалось, неумело нарисовали карандашом.

– Мам, я не шучу. Я хочу заняться музыкой серьезно, – Оксана посмотрела на маму, которая только сильнее нахмурилась. Она могла видеть, как сеть морщин на лице матери углубилась. Женщина злобно фыркнула, и дочь с трудом выдавила из себя следующую фразу. – Я… Я поняла, что больше не хочу быть врачом.

– А как же вуз?! Ты только на первом курсе. Только-только поступила на медицинский, а уже начала ныть, что не хочешь быть врачом. Это же была твоя мечта, а сейчас снова скулеж.

– Хватит! – хлопнула девушка по столу так, что кружки подпрыгнули вверх. Зинаида Федоровна вздрогнула, и краска с ее лица сбежала. Такое было впервые. К тому моменту, Оксана встала из-за стола и сжала свои губы еще сильнее. – Я решила так, и ничто мое мнение не исправит! И еще… Я ухожу жить к Леше.

– Музыка же не прокормит… – только и успела женщина сказать, когда девушка ломанулась в коридор, напяливая на себя красное пальто и шапку.

Зинаида Федоровна ринулась за ней и успела нагнать ее, когда Оксана уже надевала перчатки. От злобы та не могла толком пальцами попасть в эти куски ткани. Рядом крутился муж Зинаиды Олег, приговаривавший: «Боже. Боже. Боже». Где–то из другой комнаты заунывно завыл Барсик. Бурчание Оксаны, причитания Олега, визг Барсика – все это слилось в безудержную и невыносимую домашнюю какофонию.

– Ну и квартет Крылова, – вздохнула Зинаида Федоровна и покосилась на мужа. Он не предпринимал никаких действий. К тому моменту Оксана все же смогла попасть в перчатку и хотела было вцепиться в кофр с саксофоном. Однако Зинаида Федоровна с быстротой кошки вцепилась в рукоять своими толстыми руками.

– Погубишь же себя, Оксан! – взвыла женщина, на манер Барсика. – Зачем же все так рушить вокруг себя? Ты же можешь получить образование. Настоящее образование! Которое тебя прокормит. А музыка разве тебя прокормит?

– Прокормит и еще как! – гаркнула дочь, вырывая кофр из рук матери. – Ты просто в меня не веришь, как всегда! Вот стану знаменитой, увидишь! Я хочу быть счастливой!

С этими словами Оксана закрыла за собой дверь, которая пронзительно всхлипнула. После этого квартира погрузилась в полную тишину. Замолчала Зинаида Федоровна, которая пыталась подавить злобу внутри, заткнулся Олег, перестав причитать и поминать Бога, умолк и Барсик, прижав свои уши к голове и выйдя из комнаты со взглядом: «Уже закончили?».

– Господи, – прошептала в звенящем безмолвии женщина. Мужчина рядом поправил на себе свою майку-алкоголичку.

– Что сразу «Господи!». Раскудахталась тут, – скрипучий голос мужа раздался в коридоре. У Зинаиды Федоровны тут же округлились глаза, а брови поползли вверх.

– Это я раскудахталась? А кто как блаженный повторял: «Боже»? Ты же мужик в доме, а ведешь себя хуже петуха с отрубленной башкой. А ты что сделал? – щеки Зинаиды Федоровны вновь подернулись злым румянцем. Она подошла к нему осторожно, словно тетерев, готовый к атаке. Она тыкнула своим острым и прочным ногтем в жилистое плечо мужа. – Наша дочь, твоя дочь, пришла домой и сказала, что подала документы на отчисление из университета, а ты что сделал? Ты просто ушел, оставив нас обеих одних. Тебе матч оказался дороже дочери, ее будущего. Она вместо того, чтобы работать на свое будущее, хочет дудеть в эту…как его… в этот свой сексофон!

Олег только засопел. Он хотел что–то сказать, но эти слова застряли в его глотке – он себя сдерживал. А вот Зинаида Федоровна никак не хотела молчать. Ну уж дудки! Она хотела сейчас высказать все то, что змеилось в ее душе годами, и она выскажет это. Женщина хотела кричать, однако… Слова тоже застряли в ее горле. Они хотели вылететь, точно пули, и ранить кого–либо, но она не смогла.

Она зашла в ванную комнату и закрылась там. Комната была совершенно малюсенькая, но именно в этой комнате, еще во время ремонта, который был далеких двадцать лет назад, Зинаида Федоровна и Олег Павлович зачали Оксану. Тогда они были совсем другими. Зиночка, как ее любил тогда называть Олег, еще не располнела на добрые сорок килограмм, ее бедра только начали обрастать целлюлитом, а груди еще не свисали вниз. Как сама женщина помнила, она еще в те времена любила красить веки синими тенями, хоть ее глаза и были карими.

Та молодая девятнадцатилетняя девушка даже заметить не успела, как из Зиночки она превратилась в Зинаиду Федоровну, администратора гимназии, расположившейся на соседней улице. Сейчас же женщина глянула на себя в зеркало. Она могла заприметить все новые и старые морщинки, показавшуюся проседь подкрашенных коротких волосах, редкие волоски в бровях, сильно измученный взгляд, несколько сальных пятен на фартуке от жарки котлет.

– Что же я сделала не так? И когда? – внутри Зинаиды Федоровны начала грызть обида.

Обида на Олега: что после рождения Оксаны он стал отыгрывать роль слепого идиота. Все вопросы он переложил на плечи жены – «Зачем мне менять подгузники?»; «Какого цвета обои купишь и поклеишь?»; «Какой телевизор выберешь?»; «А зачем мне вообще повышение?»; «Зин, тут Оксана мальчику промеж глаз треснула, и ее вызывают к директору. Сходишь?». Таких вопросов от него сыпалось миллион, если не миллиард. Он не знал даже как включать стиральную машину, как приготовить чертовы макароны, которые он так любил. Нет, ему было гораздо проще засесть в свой панцирь, ухватиться за лишнюю бутылку пива и исчезнуть в очередном матче по телевизору.

Были и обида на Оксану: за те долгие ночи недосыпа, когда малышка просыпалась и начинала истошно визжать; за те игрушки, которые девочка с легкостью ломала; за те двойки и тройки чуть ли не по всем предметам; за тех репетиторов, за которых Зинаида Федоровна платила из своего же кармана; за тот выпускной из 11 класса, когда Оксана в красивом голубом платье напилась до свинячьего визга и едва не потеряла девственность с Димой в кабинке туалета (Зачем вообще Дима, если есть Макс. Макс и отличник, и семья у него хорошая. а Дима… Это Дима). но самая большая обида грызла ее сейчас, при этом она не просто грызла. Эта горечь проводила ножом по сердцу, впивалась в открытую плоть своими ледяными когтями.

Уже ночью Зинаида Федоровна лежала на кровати. Холодный плед укрывал ее, немного щекоча ее пальцы ног. Все эти мысли, флер прошлого, опустошил женщину полностью. Сейчас она была ничем иным кроме как сосудом. А может она всегда была этим самым сосудом, бутылкой, которую выпили уже давным-давно, не оставив и капли? Уж ответа на этот вопрос Зинаида Федоровна не знала. Да и думать ей сейчас вообще не хотелось. Обид уже ушла, оставив после себя лишь тянущее забвение. Хотелось просто смотреть на потолок в темной комнате и наблюдать, как по бледной поверхности медленно плывут голубые пятна.

Олега рядом не было, он спал в гостиной, а вот Барсик сейчас топтался на груди женщины, издавая урчание, свою мантру. Его зеленые глаза сияли в темноте.

– Как думаешь, где я ошиблась? Что я сделала не так? – женщина протянула к Барсику руку и погладила у него между ушами. Кот дернул усами и толкнулся своим лбом в ладонь женщины, требуя вновь почесывания. – Может мне и не стоило выходить за Олега замуж? Может, сейчас все было бы по-иному? Вдруг была бы вилла на берегу Средиземного моря… Ладно, сильно закрутила, допустим, Черного моря. Было бы свое уютное кафе. У меня было бы несколько образований. И радовалась бы в свое удовольствие…

Фантазия ее уводила далек-далеко, что Зинаида Федоровна и не заметила, как в спальню прокрался Олег. Конечно, в своей коронной майке-алкоголичке и семейных трусах.

– Зин… – проскулил он.

– Чего тебе? – просипела женщина, когда вылезла из омута несбывшихся мечт.

Мужчина не стал даже дожидаться позволения жены и тут же лег на постель.

– Зин, ты была права. Я дурак… – женщина глянула на него, а ее брови слегка свелись к переносице. Это было явно на него непохоже. – Но может… Оксане нужно просто время. Ты же ее, на самом деле, в ежовых рукавицах держала, за каждую двойку и тройку вызывала на ковер. А сейчас ей уже целых 19 лет, она хочет свободы, почувствовать себя взрослой. Так дай ей эту возможность.

– И дать ей разрушить ее будущее. Ее карьеру, – устало прошептала Зинаида Федоровна. – Она же потом будет всю жизнь жалеть о своем решении. Да и этот Леша… Я ему не доверяю. Щуплый весь, с теми зелеными длинными волосами. Ты видел его тоннели в ушах и татуировки?! Ужас-ужасный.

– Зиночка, – неожиданно Олег положил свою теплую ладонь на руку женщины. У нее тут же перехватило дыхание, когда услышала то, как раньше муж ее называл. – Пускай… ей надо пожить сейчас. Может и правда, музыка – ее призвание. Помнишь, как она в школе наигрывала этот… Как его… Ажажо.

– Адажио, – ухмыльнулась Зинаида Федоровна, а потом она обнаружила себя в объятиях. В тех самых объятиях, в которых женщина нуждалась так долго, в которых она все понимала и без слов. Внутри нее все разом всколыхнулось. Вместо плохих воспоминаний в голову полезли совершенно иные: как Олег дарил ей цветы, украшения, на которые он так долго копил, как Оксана исполняла этот Адажио на школьном концерте, как девочка впервые в своей жизни отдала ей открытку на восьмое марта с коряво выведенным цветочком, как появился Барсик, которого притащила домой именно Оксана, когда она была в пятом классе.

– Может и правда… – произнесла через несколько мгновений Зинаида Федоровна. – Ей правда надо пожить.

Олег мягко улыбнулся. Он уже не был тем красавцем, которого двадцать лет назад полюбила Зина, но в этом лысеющем электрике она могла разглядеть его, того Олежу: голубые глаза, остаток золота в его шевелюре, похожей на мочалку, оставшиеся мышцы, спрятанные под пивным животом. Рядом с ним, в его объятиях, она вновь ощутила себя Зиночкой…

Месяц от Оксаны не было ничего слышно: ни СМС–ки, ни телефонного звонка. Жизнь в подвешенном состоянии, в неведении было пыткой для Зинаиды Федоровны. А вдруг с ней что–то случилось? Женщина старалась об этом не думать. Однако спустя уже второй месяц в метро она услышала знакомую мелодию.

Ноты звенели в воздухе, густом от гомона метро. Они летали и казались сияющими, когда вылезали из раздутого золотого горла саксофона. Тот саксофон с зубчатой спиной, словно у дракона, и девушка в красном поношенном пальто – сейчас они были солнцем этой блеклой станции. Ни шелест колес о рельсы, ни неровный марш пассажиров, ни никогда не прекращающийся трепет людей – ничто не могло прервать Адажио. Эта песня вибрировала в душно–прохладном воздухе, отскакивала от мраморной облицовки стен, закрадывалась в души гостей метро.

Зинаида Федоровна, стоило ей только услышать первые ноты, вылетевшие из томпака саксофона, сразу поняла. Это была Оксана.

Женщина остановилась в потоке людей. Вокруг нее все куда–то шли, спешили, а она встала статуей, просто чтобы услышать дочь. В ее голову все сильнее лезли воспоминания из прошлого: музыкальная школа; первый саксофон девятилетней девочки, который позже украли; первое выступление на показательном мероприятии, где Оксана в пышном платье, словно принцесса, играла на инструменте; как дочка прятала от мамы то, что у нее одно время болели щеки; как однажды дома Олег пытался выдуть из саксофона хоть что–то, а получился крик лося.

Зинаида Федоровна пошла в сторону звуков, огибая прохожих, словно она шла против течения в большой реке. Вскоре она, наконец, подошла ближе к Оксане. Она была в окружении людей, которые тоже остановились в этом вечнодвигающемся потоке, чтобы послушать музыку. Вокруг саксофонистки образовалась толпа, и чуть ли не у каждого в руках был телефон. Они записывали видео. Но, как Зинаида Федоровна видела, дочери было все равно. Ее глаза с короткими ресницами были томно и смиренно прикрыты. Сейчас Оксана была далеко–далеко. Была только она и музыка, а больше никого. Мелодия обволакивала, пленяла, заставляла трепетать каждый фибр души. Разве мог это сделать врач? Разве он мог создать нечто подобное с нуля?

Сейчас музыка – единственная тоненькая ниточка, которая соединяла мать с дочерью. Зинаида Федоровна боялась. Боялась, что если сделает шаг, то Оксана растворится в толпе прохожих, как мираж, и потом будут снова месяцы напряженного молчания и одиночества. Женщина простояла в толпе, которая все время менялась, а потом случилось то, чего Зинаида Федоровна так боялась — Оксана ушла из метро, прихватив кофр, коробку с зелёными деньгами, оставив мать снова одну. Женщина даже не поняла, увидела ли ее дочь…

Прошли еще полгода, а от Оксаны ничего не было — ни СМС–ки, ни звонка, ни открытки, ни письма — ничего. Уже вскоре Зинаида Федоровна даже стала сомневаться, что когда-нибудь дочь придет домой. О чем уж говорить, если даже с Олегом девушка не связывалась. И так протекали праздники один за другим: День рождения Олега, Новый Год, Рождество, Масленица. С каждым праздником, знаменательным событием Зинаиде Федоровне становилось все больнее и больнее: где же она так провинилась, что родная дочь не хочет даже узнать, как у семьи дела?

Обычно в такие моменты в ее воспалённом сознании возникали все те родительские собрания, жалобы репетиторов, каждая самостоятельная и контрольная, каждое домашнее задание, которое Оксана не понимала. Может все-таки она где-то перегнула палку? Но все сомнения затуплялись, когда Олег клал свою руку на плечо жене, и в его потускневших с возрастом глазах, облаченных венком из морщин, горела надежда…

На Пасху к Зинаиде Федоровне и Олегу Павловичу уже давно никто в гости не ходил, каждая семья праздновала у себя, но иногда приходили и друзья. Как Зинаида помнила, Оксана это называла «посиделки старых сухарей». Вот сейчас женщина, одна из этих «старых сухарей» замешивала тесто для куличей, разогревала духовку, готовила формы. В воздухе только и витал запах выпечки, что Олег в гостиной едва не захлебывался слюной. Вскоре должна была прийти еще и Нюра — давняя знакомая Зинаиды. Уже раздался звонок в дверь, и Олег поспешил открыть дверь, надев домашние штаны поверх его коронных трусов.

— Привет, Нюрк… — повисла неловкая тишина, и Зинаида Федоровна вышла в коридор в своем фартуке с кадкой с тестом. Как только она вышла в коридор, женщина отопрела, а тесто полетело вниз из ее обычно крепкой хватки.

В проеме двери стояла Оксана. С кофром, маленьким чемоданом, в том красном пальто, в котором она вылетела из дома более, чем полгода назад. На ее похудевшем лице устало мерцали карие глаза. Вместо ее длинных светлых локонов сейчас была короткая рыжая стрижка.

— Привет, мам, пап, — произнесла Оксана, затаскивая чемоданчик. Зинаида Федоровна сделала шаг навстречу девушке. Оксана смущенно потупилась на месте, а потом сделала шаг назад, но в ее глазах не было страха или злости. В ее глазах синел стыд.

– Доченька! – крикнула женщина, запуская ее в свои объятия, настолько резкие, что девушка опешила. Поначалу она даже пыталась вырваться из оков толстых и крепких рук, но потом она сдалась. Зинаида Федоровна ей рассказывала обо всем: о Барсике, о том случае в метро, о саксофоне, но… Девушка не отвечала. В замкнувшейся тишине женщина с подозрением взглянула на дочь, а затем щёлкнула пальцами. Никакой реакции.

– Оксан… Все хорошо? – девушка, наконец, отреагировала, прищурила свои веки, пытаясь разобрать движение губ матери.

– Я по вам так скучала, – прошептала Оксана, а Зинаида Федоровна нахмурилась. Что–то было не так.

Через полчаса редкие брови Зинаиды Федоровны изгибались, падали вниз и возносились вверх на лоб во время рассказа Оксаны. Девушка сидела за кухонным столом, на скорую руку вытертый Олегом, а о тесте уже все и забыли. Девушка сжимала в длинных и тонких пальцах кружку дымящегося чая. Пар от него лиловыми облачками поднимался ввысь, пропитываясь ароматом сушек.

Зинаида Федоровна сидела рядом с дочкой, пока под столом ее за руку держал Олег. Они оба внимали каждому слову: о том, как Лешу выселили из съемной квартиры с Оксаной и всеми его вещами; как они продавали все эти вещи и мотались по съемным на ночь апартаментам; как иногда от безвыходности ночевали зимой на вокзалах и станциях метро, в местах, где можно было согреться; как они оба искали работу, а потом уже только Оксана. В тот день, когда женщина увидела дочь в метро с саксофоном в руках, дочка зарабатывала те шесть тысяч, которые были жизненно необходимыми. В одну из ночей на станции к ним пристали «четкие ребята», а именно к Леше. Они кричали, что он им задолжал, да и вообще они крашенных не любят. Но вместо хоть каких–то разъяснений Оксане, парень лишь вмазал по лицу одного из мужчин, за что сразу оказался втоптанным в ледяной асфальт. К девушке никто не подходил, но именно она была той, кто ударил по затылку старым кирпичом. В ответ она тут же ощутила резкую боль по всему телу: просто схватили за голову и оттолкнули от себя, словно обессиленную марионетку. Именно тогда, в предновогоднюю ночь, у нее в голове раздался странных хлопок, а потом никаких звуков.

– Ну вот…На следующий день слух вернулся. Потому-то и подумала, что такое привиделось из–за шока, и так и ходила целый месяц, пока не заметила, что стала хуже слышать. Ноты выводила из саксофона уже не те, а на порядок хуже, да и…в метро стали на меня меньше обращать внимания. Денег становилось меньше. Леше говорила об этом, а он сказал лишь то, чтобы я работала. Потом уже стала подмечать, что и деньги из общей копилки стали куда–то исчезать: сначала сотни, потом тысячи. Затем уже увидела его с другой: худющая, с ногами–спичками, играла на скрипке… В кровати. А я же… Я же… Хотела ему сказать, что…

Неожиданно девушка дернулась и подскочила, помчавшись в сторону ванной, откуда уже раздались звуки тошноты. Тут в голове Зинаиды Федоровны все и сложилось, а потом уже и осознание блеснуло в глазах Олега. Напряжение опустилось на маленькую кухню даже гуще, чем было раньше. Сначала женщина даже хотела злорадно выкрикнуть: «Вот, а я тебе говорила, а тебя предупреждала!». Однако она потом вспомнила, что говорила ей уже ныне покойная мать: «В подоле принесешь, сама на аборт за волосы притащу!». Внутри горла Зинаиды Федоровны сгорчился комок. Нет, она не имела права такое говорить сейчас. Они же с Олегом прятали факт беременности Оксаной до конца, быстрее копили на квартиру и свадьбу, лишь бы клыки мамы Зинаиды не добрались до дочери.

Прошло несколько лет, а проседь на висках Зинаиды Федоровны уже появлялись на окрашенных волосах даже быстрее, чем за две недели. Она смотрела на себя в зеркало ванной, подсчитывая все новые морщины, тяжелые складки век. За дверью доносилась песня Винни-Пуха, а потом через некоторое и его визг: «Ай, Пятачок!». Значит, Миша снова умудрился включить любимый диск с мультиками, и снова придется смотреть про Винни-Пуха уже по третьему-четвертому разу.

– И как он научился в свои 3 года включать все это? – вздохнула женщина, выходя из ванной комнаты, и тут же видя ворох золотых волос. Миша был полностью погружен в мультфильм. За окном уже вечерело, и холодный воздух проникал сквозь щели на балконе.

– Я тебе что говорила? Нельзя сидеть на полу, тем более, без носок. Ты, человеческий детеныш? – раздраженно-игриво проговорила Зинаида, а рядом на диване сидела уставшая Оксана. был вечер пятницы, и Оксана уже отпустила последнего ученика с онлайн-занятия. Всегда нужны языки, подумала Зинаида, кому–то иностранный, а кому-то для глухонемых. Обычно, Оксана тут же кривила свои губы именно на слове «немые». Нет, взрослые и дети не немые, а просто глухие, говорить-то они умеют. Хоть для этого и был создан свой язык. Даже Миша его знал, ловко выводя своими пухлыми пальчиками в воздухе невидимые узоры, чтобы мама его поняла.

К тому моменту, Зинаида Федоровна уже ушла на кухню, а затем… Услышала знакомый теплый звук саксофона. Три года не было ничего слышно, черный кофр стоял музейным экспонатом возле дивана, а тут… Этот звук казался даже кипяточным, подумала женщина, и внутри у нее все засаднило. Ведь… все же с этого саксофона началось.

Зинаида Федоровна тихо прокралась по коридору в сторону гостиной. Мультики умолкли, и только саксофон – это металлическое солнце – центр мироздания этой комнатки. Миша сидел рядом с мамой на диване, все еще держа кофр открытым: вот кто открыл этот Ящик Пандоры. Глаза внука с восхищением смотрели на мать. Вот он ее настоящий голос – утробный, звонкий, вибрирующий, скачущий моментами, со всеми этими нотами: до–ре–ми–фа–соль–ля–си–до. Глаза у Оксаны были прикрыты, словно в молитве, а руки у нее тряслись на зубчатом позвоночнике инструмента. Она сейчас не могла слышать, что именно она выводила сейчас из томпака, и это не было ее столь любимое Адажио. Музыка была немного нервной, но душа в этих нотах сливалась во что–то новое, что выдавливало слезы на уголках Зинаиды Федоровны.

Все началось с саксофона: музыкальная школа, первое выступление, каждодневные шуточные репетиции, попытки играть на нем в школе, моменты, когда Оксана хотела сломать инструмент о стену, потом эта ссора, игра на саксофоне в метро и вот сейчас… Игра родному сыну, который сейчас смотрел н Оксану, как на богиню.

«Может» – подумала Зинаида Федоровна, не решаясь зайти в гостиную и нарушить этот мирный, странно–интимный момент. Барсик топтался у ног женщины и тоже наблюдал за этим соло. – «Не нужно было тогда на нее кричать? А с другой стороны… Сейчас, именно сейчас все хорошо».