Сalces rota

- Северин!... Хэй!... Северин идёт!... Северин Победитель! – возвестил викинг на каменной башне, размахивая над головой чадящим смоляным факелом. – Эй, там внизу! Северин идет! Смотрите.

От истошных воплей дозорного во дворе, в телегах заворочались воины, до того мирно спавшие на мягкой колкой соломе.

- Чего ты орешь? Кто там еще? – недовольно пробасил один из них, подняв голову.

- Клянусь Тором… Северин возвращается… Это его лодка… Смотрите – красный парус! Слава Одину! – продолжал драть горло воин на башне. – Эй, Хельмут, жирный ты лосось, беги в большой дом, неси вождю добрую весть. Э…хэ…хэй! Северин идёт!

Заря только-только занималась, и над зеркалом водной глади стелился призрачной скатертью кисельный туман, из дымки которого, словно страшный демон Ермунганд, что расправил над миром вечного холода и мрака свои трепещущие на ветру, червонные крылья, показалась, накатывая волну, низкая ладья с резной мордой дракона на носу.

На палубе раздавался шум суетной возни, неслись короткие команды и выкрики, грубо гремели шутки, бряцал металл да скрипели канаты, страдающие от натуги широкого паруса.

Разорвав предрассветную хрустальную тишь, с берега тяжело завыл рог. С драккара отозвались протяжным трубным рёвом. Следом заныли собаки, да откуда-то издали ухнул филин.

На подходе к берегу парус убрали и сели за вёсла - так и подкрались к отмели, а там уже и узнавали впереди родные знакомые лица.

У самой воды в две неровные шеренги выстроились берсеркеры, вооруженные копьями и мечами, с круглыми иззубренными щитами наперевес. За их спинами нетерпеливо жались белокурые галдящие бабы, испуганные дети и сонные старики. По сторонам встали лучники. Вокруг толпы, виляя хвостами и заунывно тявкая, метались собаки. Один из воинов принялся размахивать копьём с длинным древком, на котором колыхалось черное знамя с дивно вышитым позолотой вороном. Когда стяг надувался ветром и начинал струиться складками - чудилось, будто клювастая птица распускает крылья и сейчас вспорхнёт в бескрайнюю лазурную высь.

Впереди всех, оперевшись на рукоять огромной секиры, стоял высокий бородатый берсерк в меховом безрукавнике, походивший на косматого зубра. В зарослях его обросшей хари шкерилась улыбка, а в прищуренных глазах плясали радостные искры.

- Эй, там… уж не гномы ли пожаловали к нам на трапезу из подземелий Свартальвхейма? – гаркнул бородатый викинг.

- Ты, видать, что-то попутал, недомерок, гномом был твой отец, но не тревожься - мы посадили его на цепь, а после скормили морскому змею. И он отпустил нас домой, – раздалось в ответ с палубы.

Люди на берегу ликующе заревели, со всех сторон послышался смех, который тут же подхватили воины на ладье.

- Рад, что ты жив и здоров, храбрый заяц, Северин, – рявкнул бородач и захрипел увесистым хохотом.

Словно дождавшись этих слов, викинги принялись прыгать с палубы в неглубокую воду и бросились к берегу к своим братьям, щедро обдавая друг друга студёными брызгами и распугивая в стороны стайки шальных рыбьих мальков.

Крепки были их объятия и нелживы улыбки. Кто-то громко закричал: «Мы вернулись!» Кто-то из баб не сдержал слёз. И только один человек не разделял общего веселья. На нем была серая, расшитая оберегами и красивыми узорами шерстяная одежда, которая не давала морским ветрам сковать его тело холодом, волосы его были заплетены в косу, а голову защищал стальной остроконечный шлем, начищенный до блеска. Он понуро замер на носу ладьи, сжимая в руке кожаный мешочек, схваченный шелковым шнуром.

Взгляд его был устремлен на скалистый берег. Туда, где за высоким частоколом, на холме виднелся длинный двухъярусный сруб. Потемневшие от времени бревенчатые стены, сквозь которые пробивалась бойкая зелень; крыша, поросшая ленивыми мхами и лишайниками; узкие бойницы окон - казалось, что дом этот в незапамятные времена вылез прямо из-под земли, как древний могучий гриб и не был сложен людьми.

А за большим этим домом, покуда хватало глаз, простирался лес-кормилец, и в нём стояли дубы, которые были столь огромны, что на их ветвях могли бы уместиться все люди, и так стары, что видели рождение всех девяти миров из бездны льда и пламени. Там, где лес расступался, и в чаще виднелись прогалины, зыбились болота, и пробивались тростники, камыши и росистая осока, и бродили дикие звери, но не было там ни одного человека: земля эта, как и сам лес, была не подвластна людям, ибо принадлежала она тем, кто выше людей, а ещё выше - тому, кому принадлежит всё во вселенной. А почти на самом краю леса, где низко спускаются к реке гибкие ветви орешника, скрывалась пещера в скале, и за ней, глубоко вниз уносился ручей, пробираясь в земли друидов, темноволосых, не знающих ни жалости, ни прощения. Далеко-далеко бежит этот ручей, на землю, усеянную костями зверей - неведомых и неразумных, но сильных. Там, по ту сторону вечного леса, всё цветёт и пахнет, всё живёт, и все цвета играют в солнечном свете и сияют сквозь прохладный ветерок. И каждый цветок, каждая травинка и листочек приветствуют тут друг друга и говорят друг с другом. И так приятно слушать, как они поют и рассказывают друг другу о себе и о жизни вокруг них. И, когда темнеет, в небе появляются звёзды, и ветер теряет свою силу и становится тихо-тихо, из-за горизонта выплывает яркая луна, такая огромная, что заполняет собой всё небо, и с неё сыплются в траву, в цветы и в листья, и в воду ручья серебряные искры, и они звенят, искрятся, сверкают, играют в лунном свете и, тогда кажется, что весь мир наполняется музыкой. А здесь, где живут звери и люди, тоже всё цветет и благоухает, но нет тут ни одной травинки или цветка, которые бы не страдали от холода и голода, дождя и ветра, от ран и болезней. И не только эти звери, люди и растения, но и все, кто коротает свой век в море, на суше и в небе - все они страдают от боли, печали и тоски. Ибо так было, так есть и так будет. И это - его обитель, его страсть, его надежда, его грусть, его горе... и во всём этом, и только здесь он может говорить, петь, смеяться и плакать, и быть сущим, и дышать, и любить, и ненавидеть, и в этом есть всё его бытиё и вся его отрада.

Северин посмотрел на людей на узкой полоске суши у воды и улыбнулся. Вот стоит брат Рафнсварт - он приручил металл, и крепость его ножей славится далеко за снежными горами. Вон щерится беззубым ртом хромой Сефусс, и ведь были времена, когда он ходил в походы и учил мальчишек владеть мечом. Куда ему теперь! А вот тонкоухая Бьёрг - прекрасная, как белая лилия, что цветёт лишь раз в жизни. Её кожа, грудь и руки, её волосы, собранные в тугую косу, её нежный румянец, который никогда не менялся, её лицо – нет, не сыскать краше девки на всём свете. Как бы хотели все мужчины и юноши хутора с ней встретить рассвет. А вот - … Это был его народ. Всех он знал с рождения и ради этих людей был готов отправиться пировать в Валхаллу. И он был конечно счастлив, что вернулся к ним из долгого похода.

Вслед за своей дружиной, Северин ступил на родную землю и долго обнимался со своими соплеменниками, щедро деля с ними сырое горькое счастье, а они хлопали его по плечам, как старого друга после долгой разлуки, сильно жали руки и тянули за рукава, и приглашали к своим очагам, жаждая россказней о дальних странах и лихих сечах. И он рассказывал им о том, как жил, гоняясь за ветрами на самом краю света. Как, видя опасность, лез на рожон, и как его убивали - копьем под лопатку или в спину. Говорил, что ничего не хочет больше видеть, кроме родной реки, на которой вырос и которая течет к морю. И, если нужно, он будет до конца отстаивать честь рода, а те, кто был рядом, клялись ему в верности до смерти. Наконец, он смог вырваться из людских объятий и подался к высокому бородачу.

- Пойдем, брат, мне нужно с тобой обмолвиться, - обратился к нему Северин в полголоса.

Бородатый воин удивленно взглянул на Северина и произнес:

- Я знаю - ты устал, отдохни, испей эля, раздели мягкое ложе со своей женой, она тебя так долго ждала…

- Нет, Сальгард, видит Тор, на моем сердце лежит чёрный камень, что тяжелее валунов, под коими прячутся тролли, имя которому горечь и хлад, – перебил Северин. - Отведи меня к вождю.

- Погоди гнуть, вождь будет рад принять тебя, Северин, но он сам призовёт, - растерянно проговорил Сальгард.

- Я дерзну нарушить традиции предков. Мне нужно видеть вождя, – твёрдо сказал Северин.

- Ладно, твоя воля… - махнул ручищей Сальгард. И пропыхтел:

- Как знаешь… Эх, верно сказывают - не хвали день, пока солнце не зашло… Вот же упрямая вша… Давай тогда пошли.

Сальгард, повернулся, уложил секиру на покатое плечо своё и медленно побрёл к распахнутым воротам, назад в усадьбу. Северин последовал за ним. Окружающие как будто не обратили на это внимания, счастливые они продолжали улыбаться, меняться кривотолками и шутехами, а вскоре и вовсе дружно заголосили весёлую песню.

Они направились к тому длинному, самому высокому в посёлке дому. Стражи у здоровенных деревянных дверей, окованных железными полосками, немного замешкались, но всё же пропустили внутрь. Сальгард остался в сенях, Северин проследовал в главный зал, освещенный светильниками, в которых уютно и тепло потрескивала смолистая щепа.

Всё величие и история славных дел его народа было на этих стенах. Добытые на охоте мохнатые шкуры и клыкастые головы диких зверей, искусно вытканные изысканные гобелены и мягкие ковры, забранное у врагов диковинное оружие, мятые царапанные доспехи и щиты с цветными узорами, гербы и знамена разорённых городов, золотые блюда, страшные маски. С потолка свисала паутина из множества ветвистых оленьев рогов... Вдоль стен тянулись широкие скамьи, покрытые медвежьими шкурами и уставленные бронзовыми чашами, серебряными кубками вокруг высоких кувшинов и пузатых фляг с мутной застоявшейся брагой. Здесь же покоились какие-то покоробленные свитки и пожелтевшие толстые книги на неведомых языках. На каждом этом предмете лежал отпечаток многолетней службы во славу рода.

В центре зала на огромном стуле с высокой резной спинкой сгорбился, будто бы ожидая появление незваного гостя, старый тучный викинг. И пусть волосы его были цвета парного козьего молока, а лицо прорезали глубокие морщины и шрамы, похожие на извилистые фьорды - взор его глубоких голубых глаз оставался ясен и твёрд, и в руке своей он хватко держал посох, убористо покрытый до самого медного набалдашника переплетенными стрелами рун.

Облачён вождь был в простую белую длинную рубаху, на которой не было ни единого украшения. Но ткань этой рубахи была столь белоснежной и чистой, что, казалось, была выткана из прозрачных лучей утреннего света. Никто из простых смертных не носил таких рубах.

Он посмотрел на вошедшего долго и цепко.

- Я ждал тебя, - известил вождь, когда Северин подошёл к нему.

Северин припал на колено и произнес:

- Приветствую тебя, Тьёдрик Надежный. Будь цел и счастлив. Хвала богам и слава твоему роду. Я пришёл с победой и прославил имя нашего народа. … Но дух мой сметён, много дней я не находил себе покоя. Выслушай же меня.

Тьёдрик кивнул седой головой:

- Сказывай, великий воин. Ты достойный сын своего отца и мой брат... Поднимись. Из уст твоих я прежде никогда не слышал слов легче ветра.

- Мой рассказ будет долгим. Как наш поход, – молвил Северин, поднимая голову. - Мы видели новые земли, которые лежат далеко за солёными теплыми водами. Мы, слава Тору, смогли вернуться с богатой добычей, и лишь немногим посчастливилось отправиться в Валхаллу. Но прежде я хочу сказать тебе о том, что гложет, как голодный волк, мою душу.

- Говори же, Северин.

- В нашем путешествии мы видели меднокожих дикарей, у которых так много золота, что они возводят из него свои храмы и приносят в жертву богам прекрасных женщин своего рода. Мы бились с чёрными карликами, что едят человеческое мясо и охотились в их стране на больших пятнистых кошек. Мы встречали животных размером с этот дом, под ушами которых можно скрыться от дождя, их нос был длинною в стo ужей, а клыки - в полсотни шагов. Но никогда моя рука не дрогнула, и в душу не пробрался страх.

- Так что же тебя беспокоит непобедимый Северин.

Прежде чем ответить Северин чуть помедлил:

- На обратном пути мы посетили страну латинян. Ты знаешь, они служат одному богу, посланники их главного жреца приплывали к нам с дарами позапрошлым летом. Так вот они показали мне множество чудных вещей…

- Каких же?

- Тбёрдик, латиняне смогли… приручить время…

- Никто, кроме богов не правит временем, - сурово прогрохотал правитель.

- Я верил в это пока не узрел громадные бадьи в городах, которые стучат и звенят, а две палки на них отсчитывают ход дня и приход ночи, и указывают, когда ждать закат и встречать восход солнца… А ещё… у них есть тарелка, которая по звездам кажет морякам путь на большой воде… И сундук, из которого звучит музыка, но менестрели и скальды не прячутся внутри того сундука… И… водные колёса, которые заставляют жернова молоть зерно без помощи слуг… И огромные ковши, которые умеют швырять большие камни, аки лебяжий пух, высоко в небо, а потом они ниспадают с небес на головы врагам… Ещё они изладили лук, тетива которого пускает стрелу с силой десяти лучников… И я узрел рисунки, на которых люди летали по небу, как птицы… Я бывал в сарае кузнеца, который изготовил человека из железных пластин… Клянусь, всё это я видел своими глазами и до всех этих чудес мог дотронуться рукой… И все эти механизмусы, как они их именуют, возрождает к жизни отнюдь не колдовство…

- О чём ты говоришь Северин, твой разум верно помутнили демоны нижних миров.

- Как бы я хотел чтобы твои слова были правдой. Но, нет…

Северин достал кожаный мешочек, развязал тесьму, вытряхнул себе что-то на ладонь и подошел к королю.

- Посмотри… - Северин протянул раскрытую ладонь к лицу вождя, так чтобы он смог увидеть, что на ней находилось. – Латиняне называют эту вещь Ка-ль-цес Ро-та, – проговорил Северин, растягивая слога иноземного слова, точно какое заклинание. - Наши мечи и наша храбрость бессильна против неё, – обречённо добавил он. - Рано или поздно эта проклятая штука погубит и тебя и меня и весь наш народ. Смотри от чего мы все погибнем…

На грубой ладони викинга лежало маленькое зубчатое колёсико шестерёнки.