Сам себе психолог. Узнай себя через целительные рассказы

В светлом большом доме, за большим круглым столом, застеленным белой скатертью, собралась семья. Несмотря на пробирающееся сквозь занавески солнце, в комнате царила холодная атмосфера. Это было одно из тех семейных собраний, на котором никто не хотел присутствовать (кроме тех, кто его организовал, разумеется).

В комнате была стерильная чистота — даже стол был практически пуст. В самом его центре стояла огромная деревянная чаша, как будто для похлёбки, но и она была пуста: никто не удосужился накрыть на этот семейный стол что-нибудь съестное.

Если бы не ощущение напряжения, витавшего в воздухе, можно было бы подумать, что в комнате никого нет. Разве что плач ребёнка звоном отскакивал от пустых стен и старого шкафа, визуально прикрывавшего их пустоту.

Две молодые девушки-близняшки пытались успокоить малыша: они ворковали над ним, по очереди укачивали его на ручках, а он вырывался и ещё больше заливался горьким плачем. С некоторой надменностью и презрением на всю эту картину смотрела женщина, облачённая в чёрный мужского фасона костюм. Ей было совершенно не понятно, зачем стоило собираться всей этой нелепой компанией. И было совершенно очевидно — что незачем.

Дед-писатель, всегда носивший с собой старенький чёрный блокнот и карандаш для записей, внимательно осматривал всех родственников и пытался припомнить, кто все эти люди. Вспоминая, старик тут же принимался что-то записывать в свой блокнот. Он старался запомнить лица и фигуры каждого — ни одна деталь не могла пройти мимо его внимательного взора. Всё, что он пытался запомнить, потом оказывалось на страницах его блокнота, а затем и книг. Однако через какое-то время он снова забывал, кто сидит вокруг него. Ему очень нравилась эта игра разума — каждые пять минут он пытался вспомнить, кто его окружает, и каждые пять минут перед ним представали всё новые и новые фигуры. Он цеплялся за эти образы, словно за тоненькие верёвочки, связывающие его угасающую душу с жизнью.

Справа от дедушки расположилась слегка возбуждённая и оттого неспокойно сидящая на своём стуле дама. Едва сдерживая себя от переполняющих её эмоций, она нервно поправляла кружева на своём розовом платье. Периодически, всплескивая руками, она подбегала к кому-то из сидящих за столом родственников, чтобы обнять и поцеловать каждого, сказать массу быстрых и приятных слов. А потом, немного пристыженная отсутствием ответной реакции, она бросалась обратно на своё место. Борода старика уже была исцелована этой дамой. Остальные тоже были изрядно усыпаны липким сахаром её комплиментов и несоответствующей ситуации радости. Лишь один дурачок в семье (в каждой семье есть свой дурачок) заливался смехом всякий раз, когда наблюдал неудачу дамы в розовом. Хотя стоит заметить, что он также заливался и когда она обращалась к нему со своим приторным приветствием. Смехом он как бы отвечал на все её попытки разрядить обстановку. И когда о пол шмякался малыш в попытках убежать от наигранной заботы сестёр-близняшек, наш шут-дурачок снова извергался истерическим смехом.

— Дурдом, — думала про себя дама в чёрном.

Слева от дедушки сидел его внучатый племянник — молодой парень-философ с длинными чёрными волосами и грустными глазами. В отличие от своего деда, он старался не смотреть по сторонам, погружённый в свои размышления о жизни. Между ними было не так много общего: нелепо свисающий к полу белый балахон юноши повторял нелепость конусообразной седой бороды старика, также достающей до пола. А ещё они оба цеплялись за жизнь. Только юноше предстояло ещё прожить долгую, полную разных событий и людей судьбу — и эта перспектива лишь удручала его. Он погружался в себя, чтобы найти хоть какую-то зацепку, почему ему стоит радоваться жизни и конкретно — данному семейному сбору. Дед же, с жаждой юнца, смотрел в глаза сидящих рядом, и хоть его подводила память, ныли суставы в руках и коленях — он жаждал унести в своём блокноте как можно больше воспоминаний. Он чувствовал, что ему оставалось совсем немного времени на наслаждение этой жизнью, и он совсем не хотел погружаться в себя, а стремился напитаться окружающим и окружающими.

Напротив старика сидела дама средних лет. Она была худого телосложения, с бледно-голубой кожей. Пристальным взором она смотрела на деда, от чего по спине парня-философа пробегали мурашки. Потому он ещё больше не хотел поднимать глаз. Однако же мертвенная бледность и холодность этой женщины, вроде бы тётки в третьем колене, как-то привлекала его.

— Сама смерть! — думал он. — Нет, она хуже смерти. Её кожа бледнее этой скатерти.

Его депрессивные размышления были прерваны звонким голосом родственницы.

— Ох, друзья, а что же мы сидим и молчим? — завела разговор женщина-позитив в розовом платье. Это была её четвёртая попытка развеселить окружающих. — Давайте праздновать! Скоро сезон малины, и мы все будем наслаждаться ею прямо с куста!

Громким, заливистым смехом поприветствовал её слова дурачок. Дама же вспорхнула со своего места и начала наливать в общую чашу свой великолепный, ароматный и, вероятно, очень сладкий компот. Ягоды шлёпались о пустую чашу на столе, брызги розового компота разлетались по скатерти. В ладоши захлопали две сестрёнки-фантазёрки:

— Давайте-давайте!

Женщина в чёрном подёргивалась при каждом звуке шлёпающихся ягод.

Каждый член этой ни то семьи, ни то просто группы по интересам, принёс с собой свой сосуд с напитком. Даже маленький, трясущийся от всего мальчик держал в руках свой кувшинчик. Он трясся так, что разбрызгивал вокруг какую-то тёмно-синюю тягучую жидкость.

То были не близкие друг другу, но и не дальние родственники.

Воспользовавшись тем, что его старшие сёстры отвлеклись, малыш спрыгнул с их колен, подбежал к столу и, приподнявшись на цыпочках, чуть не упал, переливая тягучую синюю жидкость из своего кувшинчика в общую чашу. Переливая её, малыш лепетал:

— Мне просто страшно! Ужасно страшно! Как мы будем собирать всю эту малину?! У меня вот какие маленькие ручки...

Он стал показывать свои ручки сёстрам. Те понимающе кивали.

— А малина тоже колется! — продолжал жаловаться ребёнок. — А если там будут червяки?

Он начал снова плакать.

— А соседские мальчишки?! Они обязательно захотят залезть к нам в сад, они меня побьют! Я к маме хочу!

И совсем разревелся.

Вдруг заговорила бледная, как смерть, женщина. Вид её напоминал призрака:

— Это всё бессмысленные занятия. Незачем из-за них плакать.

Малыш поднял на неё глаза и замолчал. Её спокойный, холодный тон пугал его и успокаивал одновременно. Он, словно заворожённый, уставился на свою дальнюю родственницу.

За его спиной начали щебетать вперебой сестрички: они дружно наливали свои напитки в чашу — жёлтый, красный — всё смешалось и стало грязно-зелёным. Женщина в чёрном скривилась.

— У нас столько планов! — щебетали сестрички. — Как можно плакать, ты чего? Малину можно собрать, из неё сделать джем, варенье, закатать компотики… А ещё всё это выставить на продажу! Ты знаешь, сколько денег можно заработать на этом? Миллионы!

— Разве можно бояться паучков да жучков? Нет-нет!

— А сколько у нас ещё планов! Мы поедем учиться, купим красную машину и будем разъезжать в своём кабриолете по горному серпантину!

— Да-да, купим себе платочки и солнечные очки! Платочки тоже будут с малинками!

— Ах, какая прелесть! — поддержала их женщина-позитив. — Девочки, где же мои былые годы? А хотите, я отдам вам всё, что мне причитается с продажи малины? Всё-всё! Я так хочу, мои милые, чтобы хоть у вас была счастливая жизнь!

Причитая, дама демонстративно заливалась слезами, чем вызывала еле сдерживаемое отвращение у сестричек. Однако они также приторно улыбались ей, кивали и хватали за руки, как бы давая надежду – её жертва очень полезна для них.

В комнате поднялся гул: пока в одной части стола сёстры увещевали даму в её нужности, а она заливалась сердобольным плачем, в другой его части неистово смеялся дурачок. Женщина в чёрном с яростью смотрела на происходящее и тяжело дышала. Тишина исходила лишь с угла, где сидели дед с философом. Они, не сговариваясь, оглядели гулкую толпу вокруг, а потом опустили голову к своим кувшинам и стали пить из них сами, ничего не добавляя в общую чашу.

— Ты боишься, что тебя укусят паучки? — вдруг вновь заговорила бледная тётя. — Но смерть ждёт нас на каждом шагу. Это высшее право человека — выбрать смерть.

Малыш уставился на тётю, будто кролик на удава. Его буквально гипнотизировало спокойствие её голоса.

— Поэтому нет смысла бояться, — продолжила она.

— И я могу просто играть в саду? — спросил малыш, подходя к ней всё увереннее и увереннее.

Холодная тётя кивнула:

— Держи, добавь это в общую чашу. И приходи ко мне — поиграем вместе.

Малыш радостно схватил из её рук блюдце с прозрачной водой и поспешил снова залезть на стол, чтобы добавить воду в общую чашу.

— Что ты такое несёшь? Чему учишь ребёнка? — вмешалась тётя в розовом. — Конечно, надо опасаться паучков, малыш! Ты же не хочешь, чтобы они покусали тебя?

Малыш покраснел и был готов уже расплакаться вновь, как вдруг заговорила женщина в чёрном:

— Я ненавижу. Я ненавижу вас. Я ненавижу все ваши сборища, — почти прошипела она.

В комнате воцарилась тишина.

— Вы все… Какое право вы имеете отвлекать меня от моих дел? Какого рожна я постоянно несусь к вам, как больная? Ради чего? Чтобы слушать сопли этого нытика? — она указала на ребёнка. — Ненавижу ваши рожи. Вы ничего не сделали, пальца о палец не ударили, чтобы я гнула свою спину в вашем саду. Ради вашей малины! Вы продадите её и разделите деньги, потом будете все ссориться, с пеной у рта доказывая, что ваши спины гнулись больше моей! И что же? Ради чего всё это?

— Ну, разве… — начала было женщина-позитив.

— Заткнись! — резко перебила её женщина в чёрном. — Ты вечно делаешь вид, что служишь. Служишь налево и направо. Это моральная проституция. На самом деле ты даже хуже этих эгоистов, — она кивнула на философа с дедом. — Они хотя бы собой никому не вредят. А ты? Ты — двуличная тварь!

— Нет, я люблю вас! Я всех вас очень люблю! И твои слова так ранят меня! — запричитала дама в розовом.

— Ты врёшь! Как можно любить то, что несправедливо? Ты любишь их, когда они ездят на новой машине за твой счёт? Ты правда любишь их, когда они живут ту жизнь, которую могла бы жить ты? Ты врёшь! И хуже всего — ты врёшь даже себе.

Женщина в розовом всплеснула руками и закрыла ими лицо, рыдая горше, чем малыш ещё каких-то полчаса назад.

— А вы? Вам не стыдно?! — продолжала женщина в чёрном, теперь обращаясь к близняшкам. — Вы думаете только о себе, о своих платочках, поездках, учёбах! Но спину гнуть ни одна из вас не станет! Вы — две глупые, эгоистичные девицы. И с вас взять даже нечего! Всё пускаете на самотёк!

Малыш залез на колени к бледной тёте и прижался к ней.

— Зачем столько эмоций? — спокойно прокомментировала бледная дама. — Это всё не имеет значения.

— Не имеет значения?! — взорвалась женщина в чёрном. — А что тогда имеет значение?! Хоть что-то ты любишь? Равнодушная, пустая, холодная… Ты хоть что-нибудь любишь? Хоть кого-то?!

— А что такое любовь? — неожиданно спросил обычно молчаливый философ.

— Любовь — это когда тебе не всё равно! — закричала в его сторону женщина в чёрном. Она металась между родственниками вокруг стола и обвиняла их:

— Я больше ничего ради вас делать не стану! Вы все… никто из вас не поддержал меня. Никто не помог! Вы все — лицемерные и двуличные!

Она схватила свой огромный кувшин и стала выливать оттуда мутную зелёную жидкость в общую чашу. В чаше уже не хватало места, но она всё выливала и выливала туда свою боль.

— Я больше не могу так! Почему я должна?! Почему я всем вам должна?!

Жидкость в её кувшине закончилась, и она в сердцах бросила кувшин о стену. Наклонившись над чашей, строгая женщина в чёрном зарыдала.

— Я так вас всех люблю… Вы все… вы стоите очень много для меня. Гораздо больше всякой малины… — слёзы капали в переполненную чашу, расплескивая по скатерти зелёно-чёрное содержимое.

— Но я совершенно не знаю, как мне быть. Как не разрушать себя? — на этих словах послышался хруст черепков от разбитого кувшина у стены.

— Как мне жить эту жизнь, если в ней всё так несправедливо?! Какому Богу мне молиться, старик?! — обратилась она к деду. — Где мне искать смысл, ты, глупый философ?!

— Почему наш дурачок вечно будет дурачком? — она кивнула на хохочущего юношу. — И как он будет жить без меня?

— У него буду я… — робко вставила женщина в розовом.

— А зачем?! Почему Бог уготовил тебе такую судьбу?!

— Я не верю в Бога, — отозвался философ.

— Тогда что?! Кто придумал такой глупый, такой жестокий сценарий?! Кто придумал жрать эту малину вместе с червяками? Гнуть спину в три погибели, чтобы один умер в одиночестве… — она показала пальцем на старика. — Другой сдох от своих мыслей… — указала на юношу. — Эти прожигали жизнь, как стрекозы, и повторяли это из жизни в жизнь! — махнула рукой на сестёр.

— А ты, мать Тереза, ты… зачем? Зачем ты существуешь?!

— Затем, чтобы эта жижа не была такой горькой, — отозвалась бледная дама, качая на руках малыша. Несмотря на ссоры и громкие звуки, ребёнок спокойно дремал у неё в объятиях.

— Сахар приближает смерть, — сказал дурачок и закатился смехом, раскачиваясь на стуле взад и вперёд.

— Именно, — отозвалась бледная дама.

— Но я так люблю жизнь. Я люблю этот мир… А он такой несовершенный, — опустила плечи и голову женщина в чёрном. — Этот больной… эти дуры… тот умрёт скоро…

— Зато у нас у всех есть эта общая чаша, — отозвалась дама в розовом.

— Дед и философ не добавили в неё ничего, — сухо отрезала женщина в чёрном, приходя в себя.

— Ну, у нас есть малина, — проскрипел старик.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Даже стал слышен свист птиц, как будто солнышко стало звать всю семью выйти уже на улицу. И по комнате стал раздаваться сначала приглушённый, а затем громкий смех. Всем стало легко и радостно.

Вдруг стол накрыло тенью — в дверь вошёл мужчина-садовник.

— Пока вы тут болтали, я там малину опрыскивал. Никто не хочет мне помочь собрать её?

Малыш спрыгнул с колен тёти и помчался вприпрыжку в сад, крича:

— Я!

Холодная бледная тётя побежала за ним. Все ринулись в проход, помогать садовнику ухаживать за садом.

В пустой комнате больше никого не осталось. Все были заняты одним делом. Чаша, блюдце, разбитые и целые кувшины исчезли вместе с вязкой жидкостью, разбрызганной на семейном столе.

Послесловие

Иногда мы садимся за круглый стол не потому, что хотим быть вместе, а потому что не можем больше быть поодиночке. У каждого из нас есть своя боль, своя правда, своя история. И часто — свой напиток, который мы наливаем в общую чашу: кому-то сладкий, кому-то горький, кому-то прозрачный, почти незаметный.

Мне хотелось написать не про конкретную семью, а про внутреннюю. Ту, которая живёт в каждом из нас: мы тоже носим в себе и уставшую женщину в чёрном, и дурачка, и философа, и ребёнка, который боится паучков. Иногда мы сами себе противоречим — любим, ненавидим, спасаем, упрекаем, хотим быть услышанными, но не слушаем других.

Этот текст не просто про разрешение конфликта. Он про то, как можно конфликт выдержать. Посмотреть в лицо боли, ярости, усталости и — не отвернуться. Признать, что общее дело, общий сад, общая малина — это не всегда «радость», но это связь. И это уже очень много.