Самая сладкая земляника во Вселенной

Светлой памяти

Сергея Павлова

и Андрея Балабухи

Мальчишка смотрел так, что Стасу стало неловко. Он уже решил опустить закатанные рукава форменной куртки, закрыть ромбы татуировки, от которой не отводил взгляда рыжий веснушчатый абориген.

Конечно, абориген, кто ж ещё, с такими зелёными глазами и светло-серыми зрачками– то.

Вместо этого перевел взгляд на аборигена и, вздохнув, сказал:

– Ты во мне дырку сейчас прожжёшь.

Мальчишка подошел ближе и ткнул пальцем в один из ромбов:

– А вот этот – весь красный который,– за опасную планету, да?

Стас вздохнул снова.

– Официально работа на опасной планете называется -«Проект преобразования планеты с агрессивной средой».

Подумал–, становлюсь старым занудой.

Старых зануд Стас не любил.

Присел на удобную – из настоящего дерева, однако – лавочку, согнул правую руку, постучал по красному ромбу с синей точкой посередине:

– Её назвали Мирэлла. Как дочку второго пилота экспедиции. В тот день у нее был день рождения, вот разведчики и решили сделать пилоту подарок.

– А характер у неё такой же оказался, как у планеты? – хмыкнул мальчишка и тоже сел на лавку, – вы там применяли «Зевсов», или «Стрибогов»?

– Нет. «Стрибог» хорош, когда нужно плотно работать с атмосферой. А тут– аномальная вулканическая активность по полной программе. Абсолютная непредсказуемость. Один раз вулканическая бомба чуть не угодила в «Виман», представляешь? Мне пришлось запросить «Кагуцути», да ещё и выращивать его по адаптированной программе.

– Ух ты! А кто адаптировал? Вы мастера-формовщика вызывали? – однако, и вопросы у паренька!

– Нет, не вызывал,– покачал головой Стас, – сам растил.

Мальчишка открыл рот.

Закрыл.

Открыл снова. Кажется, вопросы перестали вмещаться в его рыжей голове и сейчас они извергнутся на меня, обречённо подумал Стас.

По мрамору пассажирского купола зацокали каблуки.

К ним спешила очень молодая и очень встревоженная женщина в светло-сером платье «сафари».

Рыжая и зеленоглазая.

– Свят, тебя можно оставить хоть на секунду одного?

Стас с интересом смотрел, как уходит из зелёных глаз тревога, а из голоса сердитые педагогические нотки.

Рыжеволосая перевела взгляд на Стаса, протянула загорелую тонкую руку:

– Лита, мама этого юного сорвиголовы. Он уже предложил свою помощь в освоении новых планет?

Стас осторожно пожал прохладную, неожиданно крепкую ладонь:

– Стас. Мы весьма содержательно побеседовали о терраморфировании планет с агрессивной средой. Юноша профессионально разбирается в формовочном оборудовании.

Стас говорил совершенно серьезно и наблюдал, как от смущения и удовольствия наливаются малиновым кончики аборигеновых ушей.

– Спасибо, что заняли его разговором, – Лита потрепала сына по волосам, потом глянула на Стаса с каким-то особенным интересом, словно хотела о чём-то спросить, но не стала,– в прошлый раз мне пришлось добывать его из багажного отсека орбитального бота. Юноша пытался отправиться на Шиву Дальнего, услышал в новостях, что там нужны пионеры.

Лита перевела взгляд, помахала кому-то рукой. В дверях космопорта стоял высокий молодой парень. Помахал Лите в ответ, улыбнулся.

Её муж, подумал Стас, и вдруг ощутил укол ненужной и потому особенно стыдной зависти-ревности к этому парню. Она его любит. Только когда любят по-настоящему, чувствуют человека вот так – еще до того, как увидела, уже подняла руку, улыбнулась, точно зная, где он, уже ловя его взгляд.

Это очень здорово, что у аборигена такие славные мама и папа, думал Стас, глядя им вслед.

Сквозь органопленку купола день снаружи казался зеленовато-жёлтым, а подъездная дорожка тёмно-серой. К куполу подкатил двухместный кар, и из него выбрался невысокий сухопарый мужчина.

Улыбнувшись, вскинул руку, приветствуя семейство Литы, садившееся в открытый вместительный аэромобиль. Кажется, «Дилижанс», впрочем, Стас в них не разбирался.

Абориген высунулся из окна, что-то кричал, водитель кара махал ему вслед.

Стасу нравилась эта особенность недавно колонизированных планет – в более-менее крупных центрах все друг друга знают хотя бы в лицо, а о тех, кто живет и работает небольшими группами, беспокоятся всей планетой, включая орбитальные станции. Просьба проведать бабушку Еву, или узнать, что это нет вестей от любимого внука Харальда, была для диспетчеров системных станций такой же естественной, как запрос на сводку погоды.

Стас подхватил сумку и зашагал к выходу.

Описание Рогова он хорошо запомнил, пора знакомиться.

Рукопожатие у директора музея было коротким и крепким, а сам он – невысокий, седоватый, стриженный «ёжиком» чем-то неуловимо напомнил Стасу его первого старшего диспетчера – Павла Сергеевича, с которым Стас работал еще на Энтее.

Стас вспомнил, как робел тогда при каждом докладе, и улыбнулся.

– Пётр Григорьич, вы раньше где работали? – спросил он директора, устраиваясь на пассажирском сиденье.

– Пятнадцать лет в пионерах, в рейде на Ксению Бис поломался, врачи насели, пришлось к транспортникам уходить, в диспетчерскую службу. А что? – Рогов вывел глайдер на шоссе и, улыбаясь, посмотрел на Стаса.

– В диспетчерскую, значит, – Стас тоже улыбнулся,– получается, не ошибся.

Отвечая на невысказанный вопрос, добавил:

– Напомнили вы мне одного человека. Тоже, диспетчера. Был Павел Сергеевич суров, но справедлив.

Кар с тихим свистом резал осенний воздух. По обе стороны дороги шелестел красно-оранжевый, с неожиданными тёмно-зелеными заплатами высокоельника, лес. В кронах путались апельсиновые просверки восхода. По небу плыли совсем земные белые, с чуть сероватыми краями, как и полагается осенью, облака. Стас с гордостью смотрел на них и улыбался, чуть смущаясь этой гордости.

Ну, правда же, взрослый человек, а всё равно – приятно, как будто сам эти облака лепил.

Руками.

Он смотрел на зеленоватую биопластовую ленту шоссе, которая вдалеке взлетала на заросший густым лесом холм, и думал, что, когда кар будет у самой вершины, надо попросить Петра Григорьевича остановиться.

Постоять в тишине.

Послушать долину.

Стас вдруг очень четко ощутил, что Дрёма там, за этим холмом.

В груди шевельнулся холодок.

___***___

20 лет назад

– Кириос Христофор, можете скинуть результаты обследования вот этого участка? – Стас, не глядя, набрал цифры на правом блоке клавиатуры, подтвердил отправку.

Подождал, глядя на задумчивого диспетчера сектора Христофора Сидериса.

Диспетчер сектора Сидерис задумчиво потирал подбородок. Широкий, упрямо выдвинутый, беззащитно белый на фоне загорелого лица и еще более загорелой ладони.

Стас надеялся, что у него достаточно хорошо получается скрывать жгучее любопытство, ибо борода Сидериса являлась таким же неотъемлемым атрибутом сектора, как ежевечерняя информационная сводка, или знаменитый черничный пирог в столовой базы «Водолей».

– А зачем тебе первичные пионерские данные, уважаемый товарищ Светлов? – продолжая гладить подбородок, вопросил диспетчер.

Данные первичного обследования планеты терраморферы действительно запрашивали нечасто. Как правило, корабль пионеров проводил стандартную процедуру первичного обследования и, если ничего экстраординарного не обнаруживалось, сбрасывал инфопакет на базу ближайшего освоенного сектора, после чего уходил в новый прыжок.

Аналитики сектора данные обрабатывали и интерпретировали. Если планета представляла интерес, отправляли обработанные данные вместе с заключением и рекомендациями терраморферам.

Этой, как правило, исчерпывающей, информацией земледелы и руководствовались.

Однако и ничего из ряда вон в просьбе Стаса не было – мало ли зачем земледел на месте хочет посмотреть исходники. Испокон веков у освоителей действовал незыблемый закон – на месте виднее.

НоСидерис был прижимист, как любой хороший диспетчер, потому тратить ресурсы на передачу объемистого инфопакета не хотел.

Тем более, и Стас это понимал, планетка относилась к спокойным, требовала только лёгкой «доводки» – чуть докрутить параметры атмосферы, приживить несколько староземных культур, возможно, изменить воздушные течения в приполярных областях. И то, последнее, если планету решать делать сельскохозяйственной, тогда да, тогда крестьяне вцепятся земледелу в глотку, будут чуть не до миллиметра выверять оптимальные нормы осадков и маршруты «влагонесущих атмосферных масс». Так что чего там мудрить – запускай «семена», докручивай под местные условия программы климатизаторов, радуйся жизни.

Стас почесал в затылке,

– Ничего особо серьёзного, кириос, хотел сравнить исходные показания и те, что недавно из одного лесного района «мошкара» принесла. Там не то активная биомасса, не то остаточные следы вулканической активности, но откуда? Горы старые, вокруг тишь да гладь.

Сидерис оторвал руку от подбородка и потрогал себя за нижнюю губу. Видимо, отсутствие бороды его беспокоило, и руки с непривычки не находили себе места.

– Это, конечно, аргумент.

Ещё бы не аргумент, подумал Стас, контролю нетипичной вулканической активности на первом курсе учат. В одно время с первыми практическими занятиями по активации «семян» автономных комплексов жизнеобеспечения.

– Будут тебе пионерские данные, Светлов, – вынес вердикт диспетчер и добавил, – Молодец. Выдержку проявил. За это хвалю и сообщаю сам – бороду сбрил в честь рождения внучки, исполняя данный любимой дочери обет.

И отключился. Вот так всегда – последнее слово за ним.

___***___

Рогов сам остановил кар в паре шагов от вершины. Место остановки выбрал явно не случайно. Стас чувствовал нетерпеливое ожидание директора – ну, как оценит пейзаж земледел?

Стас выбирался неторопливо, сдерживал себя, оттягивал момент встречи. Знал эту мелкую, но раздражавшую черту – рвался к новому, ждал, что будет– ухххх! - и этот миг перед свершением почти всегда был ярче, чем само событие.

Давай сейчас будет не так, попросил он сам себя.

Холодный осенний ветерок тронул шею, но Стас не стал включать климат-контур куртки, только сунул руки в карманы мешковатых форменных брюк.

Сделал шаг, встал рядом с Роговым.

Местное солнце было чуть более оранжевым, чем земное, поэтому волна света, плеснувшая на лес, казалась густой, маслянистой, чаша красно-золотого леса, в центре которой лежала Дрёма, наполнилась уютным сиянием, и над кромкой леса выкатился в небо огромный чуть сплюснутый мандарин.

Дрёма легла в самой середине овального поля, расчерченного шестью подъездными дорогами. Вокруг поля уступами вставал лес. Сначала – густая стена кустов местной красной с жёлтыми окоёмками малины, следом невысокие раскидистые псевдобуки, за ними стволы кленовника цвета июльских грозовых туч, над ними ушли в небо высокоели.

Отсюда, с холма, даже не сразу было понятно, насколько огромна Дрёма. Её желто-коричневый панцирь уступами спускался к земле, постепенно сужаясь, уходил в почву, и поначалу казалось, что лёг среди леса останец исчезнувших, сточенных временем гор, обкатанный за миллионы лет ветрами до зеркальной гладкости.

Но что-то было такое в этой громадине, что заставляло стоять и всматриваться, пытаясь уловить нечто смутное, уловить едва различимые ощущения глубины и инородности, понять место Дрёмы в этом мире.

___***___

20 лет назад

Стас совместил изображения, силовой экран чуть дрогнул, синхронизируя картинки.

Так… вот это – земледел попросил «джинна» подсветить зеленым – это у нас пионерские снимки.

– Теперь обозначь аномальные участки красным,– «джинн» послушно высветил тускло-красное пятно посреди зелёного моря лесной чащи.

– Ага. Обозначь аномалии на свежих снимках оранжевым,– это уже для очистки совести, и так видно, что они практически совпадают. Разве что, на старых пионерских снимках термальная аномалия состоит из трёх отдельных пятен, но это объяснимо – снимали в пик холодного сезона, долину занесло снегом, в складки местности могло набиться столько, что камеры исследовательской «рыбки» просто не вытянули фактические показатели, но общие параметры в норму качества уложились.

Сейчас зима только изредка напоминала о своем приближении, по ночам уже основательно холодало, но снег еще не выпал, и аномалия была куда более отчетливой.

Стас вывел на экран видео – да, картинка, по сути, не изменилась. Поросшие девственным лесом холмы, густейший подлесок, что там под кронами – чёрт его знает.

Мошки снизились, закружились между деревьев, повисли над центром аномалии. Да, так и есть, скальный останец с плавными, сглаженными очертаниями, заросший густым кустарником.

Но что-то в его очертаниях заставляло Стаса прокручивать картинку снова и снова.

Словом, лучше слетать самому, глянуть, что к чему в этом лесу, посмотреть, что там за невиданные звери на неведомых дорожках.

Впрочем, поправил он себя, не факт, что есть там эти дорожки. Да и звери, тоже.

В его распоряжении была легкая «Лимонница» и «Виман». «Виман», конечно, потяжелее будет, зато в нём полноценный десантный отсек, да и автономность куда выше. Если что, подвешу машину над точкой высадки. А ну, как не будет возможности сесть нормально, – решил Стас

___***____

– Честно говоря, я всё гадал, понравится ли вам вид, не разочаруетесь ли, – Рогов гостеприимно повел рукой, приглашая Стаса внутрь. С чуть слышным шорохом разошлось силовое поле, и Светлов шагнул через порог.

– И как, стоило переживать? – глянул на директора Стас.

Тот улыбнулся:

– Не стоило. Итак, вот он, вестибюль, он же зал номер один научно-музейного комплекса «Дрёма» Института ксенологии и ксенопсихологии.

Стас обвел взглядом зал номер один. Постепенно приходило чувство узнавания, от которого чуть ёкало под ложечкой. Зал расположили в той самой нижней полости, из которой Дрёма вырастила тоннель выхода. Он шёл под почти прозрачным, молочного оттенка сводом и всё смотрел, как вытягивается перед ним дрёмина плоть, превращаясь в новые секции тоннеля, а в голове затихает голос– там становится холодно, там снова падает белое, я отведу тебя к большим деревьям. Дрёма шептала всё тише, и Стас замедлял шаг в такт словам, будто это могло помочь.

Было в этом затихающем, а он знал, что навсегда затихающем, голосе что-то такое, из-за чего не стоило говорить о терморегуляторе костюма, о висящем над кронами «Вимане». Дрёма и сама всё знала, ей просто хотелось сделать напоследок человеку приятное.

Потолок волнами уходил вверх, терялся в тенях, в глубине зала, скрытые светильники проливали на пол лужицы оранжевого света, отчего всё вокруг казалось уютным и загадочным, и Стас подумал, что, наверное, сюда любят приезжать дети с родителями. Такие, как абориген из космопорта.

Он вспомнил, как впервые оказался внутри Дрёмы. Тогда свет был совсем другим…

Рогов стоял рядом, не торопил. Но как только Стас шевельнулся, положил ему руку на плечо,

– Идём? Мнемокомплекс в моем кабинете, медиколог нас уже ждет.

– Целого медиколога позвали установить пластыри? – улыбнулся Стас.

– Разумеется! Нет, я все понимаю, у вас подготовка – дай бог каждому, но соблюсти приличия надо.

Впереди оказалась неприметная дверь, не силовая, из мимикрирующего биопласта, а за ней служебный коридор с белыми стенами и чуть подрагивающими завесами силовых дверей, за которыми шла невидимая посетителям жизнь научно-музейного комплекса.

– Я очень рад, что вы согласились на запись воспоминаний. Это давняя моя мечта – добавить к экспозиции эмофон, да такой, чтоб от первого лица, чтобы, ух!– директор потряс кулаком.

Да, Стас не ошибся, Рогов был не просто директором комплекса, он жил Дрёмой, жил планетой и её людьми, и это было здорово. Стасу нравилось думать, что после того, как он уходит с планеты, её заселяют как раз такие люди – которым не всё равно.

– Мне не сложно, просто не совсем понимаю, почему вы не взяли мнемограммы, которые с меня снимали сразу после открытия Дрёмы, – пожал плечами Стас.

Директор помедлил с ответом – они как раз подошли к очередной двери, и Рогов ладонью хлопнул по силовой завесе,

– Проходите, вот и моё обиталище.

Обиталище было небольшим, светлым и уютным. Рогов не стал менять ничего в приспособленной под кабинет полости, даже напылять обои – сохранил естественную структуру. У дальней стены, чуть правее от двери, лицом ко входу мерцает силовой стол с фиолетовым кубом служебного «джинна», за столом три шкафа с инфокристаллами, какими-то кубками, голограммами, бумажными книгами, следом вешалка из светлого дерева, на ней широкополая шляпа и клетчатый плед.

Стас подумал, что Рогов, наверное, накрывается им, когда остается в кабинете ночевать… но додумать не успел.

– Здравствуйте, Пётр Григорьевич, – из-за плавного изгиба стены, который Стас поначалу и не заметил, выглянула рыжеволосая мама астропортовского аборигена. Увидела Стаса и ойкнула,

– Так это вы? Что ж вы сразу не сказали!

Стас развел руками и расхохотался:

– А что я должен был сказать? Я ж не знал, что вы тот самый медиколог!

Рогов звонко хлопнул в ладоши:

– Вот и познакомились, а теперь, Аэлита Петровна, давайте снарядим нашего героя.

Стаса усадили в силовое кресло, и медиколог Аэлита приладила на виски и лоб прохладные присоски мнемопередатчиков. Руки у нее были теплые и пахли детством.

Стас подумал, что рыжий абориген и улыбчивый муж Литы — очень счастливые люди, и ему стало чуточку грустно.

Впрочем, самую малость, он давно привык к этой грусти, она ему нравилась, как нравилась осень — золотая, яркая, пахнущая золотыми листьями и пряным утренним холодом.

Осень Подмосковья.

– Попробуйте сосредоточиться на каком-нибудь сильном, но не болезненном воспоминании, – попросила она, раздвигая в воздухе пальцами границы визора.

Лес.

Тот, что они увидели недавно с вершины.

В визоре задрожала картинка, Лита нахмурилась, легкими движениями подправила что-то в служебном секторе.

Картинка сделалась чёткой.

– Отлично. Вы прекрасно умеете сосредотачиваться и держать образ, – улыбнулась она.

Стас сразу вспомнил серьёзные тёмные глаза Кейко,– Светлов, ты не должен думать так сильно, будь плавным и ритмичным, как прибой.

– Вы спросили, почему мы не истребовали у земледелов вашу ленту тех лет? – Рогов встал перед креслом, закачался с пятки на носок, – Дело в том, что тогда перед вами и перед медикологами, стояли совершенно другие задачи. Требовалось как можно тщательнее зафиксировать те уникальные знания, что вы получили от Дрёмы.

Он остановился, стал очень серьезным.

– А я прошу вас снова прожить тот день.

___***___

20 лет назад

Стас подвесил «Виман» над самым центром аномалии, присмотрелся – лес как лес, среди местных деревьев уже вовсю пробивают себе дорогу высокоели, которые земледелы всей душой любят за неприхотливость и высокие трудовые показатели по выработке кислорода. Легкий ветер шелестел в кронах, и ни черта нельзя было разглядеть внизу.

Потому Стас выпустил рой «мошкары» под кроны и стал ждать.

Скоро на визор пошло изображение и земледел удовлетворенно хмыкнул – ну да, действительно, скальный останец, заросший кустарником, спрятанный посреди древнего леса, совершенно ничем не примечательный и никому не мешающий.

Хотя, что ж он так нещадно фонит в тепловом диапазоне? А в остальных – ни гу-гу, потому и пионеры особо не любопытствовали. Ну, паслась какая-то живность, пусть себе пасется.

Немного подумав, Стас решился. Скормил автопилоту программу, застегнул лямки автономного комплекта, проверил ремень аварийного симбиота жизнеобеспечения, и активировал антиграв.

Тонкая, с ярко-красными дужками фиксаторов, пластина антиграва жрала энергию, как среднетоннажный внутрисистемник, поэтому Стас старался лишний раз этим чудом техники не пользоваться, но сейчас маневренность была важнее.

Останец был вытянутый, его более узкая и острая часть упиралась в гущу кустарника, правый бок затянула поросль невысоких тонких деревьев, названия которым Стас еще не придумал. А левый, видимо, большую часть светлого времени находился в тени, и тут поросль была пореже, просматривалась не полянка даже, а небольшой относительно чистый пятачок.

Туда Стас и спланировал. Приземлился чисто, в последний момент красиво спружинил, так, что пластина антиграва еще только ложилась на траву, а он уже стоял и, задрав голову, смотрел на каменную стену. Отсюда, снизу, она казалась очень высокой и странно светлой.

Стас успел подумать — какая необычная структура у этой скальной породы, она будто светится изнутри, и в ней виднеются темные прожилки. Даже сделать шаг по упругой траве успел, и тут в голове беззвучно взорвался ослепительный мягкий одуванчик.

Стас упал на колени.

___***___

Лита хмурилась, Рогов покусывал нижнюю губу, Стас смущенно молчал.

Наконец, не выдержал, и робко спросил:

– Совсем никуда не годится?

Директор и медиколог продолжали молчать и старательно делать вид, что все хорошо, и они очень рады видеть заслуженного земледела Стаса Светлова в этом кабинете, а то, что мнемокомплекс выдает серую хмарь, с примерно нулевой эмоциональной насыщенностью, так это ничего страшного.

– Я так понимаю, с тем же успехом можно было нацепить мнемодатчики на камень в лесу, – констатировал Светлов.

Лита отвела глаза, Рогов изобразил пальцами в воздухе некую сложную фигуру.

– Пап, подойди, пожалуйста, – негромко позвала Рогова Лита.

Так. Она еще и его дочь. Ну да, Петровна же, – Стас сел в кресле поудобнее, подпёр щёку кулаком и стал внимательно смотреть на Рогова и Литу.

Шептались недолго. Повернулись одновременно, заговорил Рогов.

– Стас, давайте сделаем так, как говорит Лита. Походите по комплексу. Попробуйте воссоздать ощущения той встречи. Поверьте, мы старались как можно точнее воссоздать Дрёму такой, какой её увидели вы. Не волнуйтесь, вас не потревожат, я закрыл комплекс для посещения и свернул все работы.

Они правы, подумал Стас. И вдруг понял, почему мнемоскоп выдает… ни черта не выдает, и почему он сел в кресло, сцепил руки, и сиднем сидит.

Я боюсь, признался он себе. Боюсь разрушить ощущение того дня, который мне надо добыть из памяти. Сейчас он уже укрыт слоем воспоминаний, накопившихся за двадцать лет, в которые уместилась и срочная эвакуация с взрывающейся Дельфиньей, и жуткая песня нагльфаров, и каждое воспоминание уже уютно угнездилось на своем месте.

Что будет, если он позволит себе снова вернуться в тот день?

Не умрет ли воспоминание, столкнувшись с самим собой?

Стас встал, и молча пошел по коридору.

Вышел в зал номер один и медленно, глубоко вдыхая свежий, с едва уловимым горьковатым запахом воздух, пошёл куда глаза глядят.

Длинный коридор вывел в следующий зал, и, отзываясь на посетителя, в центре ожила объёмная голограмма Сферы Разума. В одном из секторов появилась едва заметная точка. Точка росла, неслась на зрителя сквозь черноту космоса и золотистый океан Звёздного Тракта, в котором разработчики голограммы подсветили районы Старших Сущностей, стала сине-зелёной планетой, в лицо ударил порыв свежего воздуха, тихий женский голос прошелестел:

– Были они смуглые, с глазами цвета мёда. Как и мы, люди, они стремились сделать своим домом Вселенную! Их исчезновение по сей день остается загадкой. После них осталось лишь семь планет, которые находятся на огромном расстоянии друг от друга. И– наша планета, наша Смара, где удалось найти единственное живое создание исчезнувшей планеты. Верного друга, исследователя и первопроходца. Создатели ласково называли ее Дрёмой, она несла в себе все мечты, грёзы золотоглазых людей о новом мире. Она была и семенем нового мира.

Стас улыбнулся. Создатели этой инсталляции постарались на славу. Планета создателей Дрёмы казалась на удивление настоящей. Именно такой, как ему показала Дрёма.

___***___

20 лет назад

Стас тяжело дышал и тряс головой. Участок скальной породы перед ним превратился в светящийся мягким желтоватым светом проход. Что там, в глубине прохода, Стас не видел, поэтому, шатаясь, встал на ноги и осторожно шагнул.

Ноги, вроде, держат, можно осмотреться.

Так.

Антиграв лежит рядом, если что – одним прыжком вскочить на него и в аварийном режиме вверх. Ох и поцарапается о ветки…

– Ты звучишь почти как они. Ты же меня слышишь? – на этот раз одуванчики в голове не взрывались, но казалось, что с ним говорит кто-то огромный, и старается этот великан говорить тише, чтобы не напугать лишний раз.

Говорил – неправильно. Образы наплывали мягкими волнами цвета-света-ощущения, и были они огромными, мягкими и нечеловечески усталыми. И была в них нотка боязливого недоверия – детская такая, какая бывает у малышей, которые на что-то очень сильно надеются, но боятся попросить у взрослых.

– Слы… – земледел закашлялся,– слышу. Наконец, удалось привести дыхание в порядок.

– Я рада. Я очень долго ждала, но тот, кого я звала, все не приходил, и я уже почти заснула.

– А кто должен был тебя услышать, и зачем?– было очень странно разговаривать со скалой. Впрочем¸ во Вселенной встречается и не такое, стоит только Звёздный Тракт вспомнить.

– У меня осталось не очень много времени. Я покажу тебе. А потом ты мне поможешь.

Покажешь что? В чем помочь? – ничего этого Стас спросить не успел. Пространство вокруг него потекло, чуть изменилось освещение, из пола выросли гибкие не то лианы, не то щупальца, мягко обвившие тело. Движений они не стесняли, скорее, поддерживали Стаса, откликались на каждое движение, помогая принять позу поудобнее.

С потолка опустились полупрозрачные – корешки? – почему-то решил земледел, коснулись висков, прижались к ним.

– Извини, так мне будет проще показывать.

…Создатели Дрёмы были очень похожи на людей. Разве что кожа смуглее, а глаза – цвета мёда. Как и люди, они обустраивали планеты, но, в отличие от человечества, гораздо раньше пошли по пути симбиоза с природой и научились создавать помощников и соратников для преобразования планет.

Дрёму, её братьев и сестёр создавали для путешествия к иным мирам, которые они исследовали. Если планета подходила – исследователи отправляли сигнал своим создателям и ждали… Тут Дрёма замешкалась, подбирая образы, наконец показала то, что Стас перевел, как «старшего напарника-создателя». Новый мир создавали вместе.

Дрёме понравилась планета.

Она послала сигнал.

И, стала ждать.

Век за веком, тысячелетие за тысячелетием. Терпеливо и спокойно, пока не почувствовала, что дрёма, в которой она грезила прекрасным новым миром, сменяется забытьём без сновидений, из которого ей всё сложнее возвращаться.

Время сначала отполировало, а потом сгладило её панцирь, постепенно ветшал её совершенный, но все же не вечный организм – зародыш прекрасного мира, созданного воображением и наукой её золотоглазых создателей, а Дрёма всё ждала и ждала.

Стас задыхался от этого бесконечного, полного грусти, любви и тревоги ожидания.

– Это очень печально, заснуть навсегда, так и не сделав того, для чего рождён, – сказал он Дрёме.

– Да. Но я дождалась тебя. Помоги мне,– прошли через земледела волны-образы полные робкой надежды.

– Но, ведь, я – не они. Я не знаю того, что знают они. Я не знаю, каким хотели видеть этот мир твои старшие.

– Это ничего. Я помогу тебе. Сначала, оживи своё самое первое, яркое и доброе воспоминание.

Его погладила невидимая тёплая рука. Коснулась темени – так любила делать мама, и Стас увидел– землянику.

Какой же она была красивой. Спелой, сочной, ягода гнула к земле стебелёк, листья земляничного куста уже чуть пожелтели по самому краю, Стас заранее чувствовал сладкий, с едва заметной, но невероятно освежающей кислинкой, вкус. Рядом с этим кустиком – другой, с белыми цветками и ярко-желтой сердцевиной, и подумал, что на нём ягоды будут такими же вкусными и красивыми. Рвать ягоду почему-то не хотелось, а хотелось любоваться ею и представлять, какая она на вкус.

Стас почувствовал, что рядом кто-то есть – большой, добрый, улыбчивый, и очень усталый.

– Теперь, давай – Дрёма, прислала волну-образ, значения которого Стас не сразу понял. Точнее, понял, но не смог перевести в слова. Что-то вроде – снить-создавать-делать дрёму наяву.

– Ты уже делал это, я чувствую. Вы для этого используете семена и живые машины. Ты уже умеешь думать, как надо. Попробуй это делать вместе со мной.

Он попробовал.

Земледел думал, каким хочет видеть океан этой планеты – с ровными приливами и отливами, уютными бухтами и длинными пляжами. И чтобы песок на пляже грел ноги. Обязательно, с удобными гаванями, по берегам которых встанут удобные порты, в которые зайдут огромные тихие корабли.

Он думал зелёно-синеватые леса, полные высокоелей, делающих воздух свежим и сладким. В таких лесах здорово делать школы и зоны отдыха.

Дрёма думала-делала вместе с ним то, что должно было превратиться в зародыши-заготовки. Она была полна того, что сама называла первотканью, основой – всёэто были слова, в которые Стас по человеческой привычке пытался перевести дрёмины образы.

Каждый отпечатывался в тренированном, нацеленном на то, чтобы запоминать и хранить нужное, мозгу земледела. И Дрёма почувствовала эту готовность – образы-инструкции-знания хлынули в его мозг вместе с картинами тех миров, которые золотоглазые и Дрёма хотели создать, но создатели-сотворцы так и не пришли.

По мере того, как образы укладывались в его мозгу, Стас ихосмысливал. Для этого пришлось переходить в режим «ведун», и земледел мимолётно посочувствовал сам себе, «откат» после выхода из этого режима будет не самый приятный.

Но выбора не было, Стас всё отчетливее чувствовал тёмные зоны, провалы и разрывы в сознании, в самой структуре, в том, что составляло суть Дрёмы.

Он осторожно потянулся сознанием по тем нитям, с помощью которых Дрёма установила с ним контакт, попробовал провести мысленную диагностику, как проводил бы ее со сбойнувшими семенами, или простенькими сознаниями климат-машин.

Дрёма поняла и позволила.

Стас вздохнул.

– Ты уже сама всё знаешь?

– Да, – очень тихо ответила Дрёма,– в этот раз я засну насовсем и уже никогда не проснусь.

Они помолчали.

Стас понял, что очень устал, и сел, прислонившись к тёплому выступу. Ему было очень грустно. Ещё и потому, что он не мог позволить себе грустить по-настоящему, полностью слившись с сознанием Дрёмы, чтобы помочь ей, облегчить уход в вечный сон. В режиме «ведун» мозг работает в первую очередь на осмысление и точное долговременное запоминание информации.

– Извини, наверное, я не смогу сделать тот мир, который ты мне показал. А он хорош,– в голосе Дрёмы одобрение и улыбка, – по-настоящему хорош. Он молодой, сильный и красивый. И немного задумчивый. Мне нравится.

– Да. Ты знаешь, мне самому нравится. Мы его вместе думали.

– Я хочу успеть и сделать хоть что-то. Помоги мне.

И она показала ему правильный овал, поросший почти прозрачной травой с лёгким изумрудным оттенком. Вокруг овальной поляны ярусами вставали кусты и деревья, образуя чашу, в центре которой лежало огромное дрёмино тело. Над чашей плыли розоватые облака, неяркое медовое солнце тёплыми лучами гладило тёмно-зелёные листья и белые цветы кустов земляники, прячущихся среди травы.

Стас расслабился и задышал в такт с волнами, которые посылала в мир Дрёма.

Каждая такая волна наполняла окружающее пространство чем-то, что Дрёма называла «живосмесью»– и смесь эта бережно меняла всё вокруг.

Стас лежал в тёплом коконе и запоминал.

Кажется, она меняет саму структуру пространства, мимолетно подумал он, ощущая, как раздвигается почва вокруг Дрёмы, частью которой он стал, и выравниваются обводы поляны.

Он не пытался понять, уточнять – он творил вместе с Дрёмой, чувствовал её радостный отклик на каждую мысль со-творца, и надеялся, что поступает правильно.

С каждой отправленной в мир волной Дрёма слабела, затихала, земледел почувствовал, как ослабли упругие корешки симбиот-системы...

– Теперь иди, земледел. Я сделала, что могла. Мы сделали.

Он пошёл по тоннелю, который создала для него Дрёма.

Он шёл к свету осеннего дня, чувствовал запах первого снега, и от этого сердце сладко замирало, как в детстве.

Стас грустил.

– Не надо. Ведь, я дождалась, ты пришёл и мы сделали то, для чего я существую,– посылает ему Дрёма задумчивую улыбку.

Стас вышел на поляну.

Действительно, с неба падали первые снежинки, и Стас запрокинул голову, глядя, как они танцуют на фоне свежей, только что созданной зелени.

Он стоял и думал, что у Дрёмы получилась бы замечательная планета.

Пытался представить, каково это – ждать так долго и верить так преданно.

И ведь она дождалась.

Среди свежей, только что созданной травы, он увидел ярко-красную точку.

Опустился на корточки, раздвинул упругие, чуть клейкие стебли. Земляничина была крупной, красной.

Стас осторожно сорвал её, кинул в рот, раскусил – ягода оказалась холодной и очень сладкой.

Он долго сидел, гладил кончиком пальца листья земляники, и смотрел, как на только что родившуюся поляну опускаются хлопья снега.

___***___

После долго сидели в кабинете Рогова.

Конечно, и Петра Григорьевича и Литу, в первую очередь интересовало, что изменилось в жизни земледела после встречи с Дрёмой. Стас отвечал охотно и подробно, хотя рассказывал об этом столько, что и со счёта сбился. Мнемоленты, которые сняли со Стаса сразу же, как только он оказался на базе, и по сей день изучали в институте терраморфинга.

Когда Стаса спрашивали, как ему удается решать с таким изяществом такие сложные проблемы терраморфинга, как, к примеру, у Дельты Лебедя, он лишь пожимал плечами и совершенно честно говорил, что видит их, как во сне.

Он сидел, пил чай, отвечал, но был не здесь. Рогов и Лита это видели, и разговор сам собой смолк.

Стас вышел на поляну, поросшую травой цвета зелёного чая, и вдохнул прохладный осенний воздух.

Оказалось, день в самом разгаре, и Стас удивился – казалось, что сутки минули. Он подумал, что надо бы взять авиетку и слетать к морю, он любил делать моря, и ему хотелось посмотреть, каким оно стало за прошедшие двадцать лет.

В траве, у самой тропинки, виднелась россыпь красных точек, и Стас сначала сел на корточки, потом опустился на колени, и принялся рвать землянику.

Набрал полную горсть и, как в детстве, отправил в рот, ожидая, что рот сейчас наполнит кисловато-сладкая свежесть.

Зажмурился от удовольствия.

Неслышно подошел Рогов,

– Знаете, она до самых заморозков ягоды дает, а то и под первым снегом собираем, эта такая… Слов нет! Сколько раз у нас её просили, пытались на других планетах высаживать – не-а. Только у нас растёт.

Стас улыбнулся,

– Я знаю. Здесь самая сладкая земляника во Вселенной.