Саммит

Борис Толчинский

САММИТ

Повесть из цикла «Божественный мир»

Место действия – Лютеция, столица Галлии, королевский замок Крунхейм.

Время действия – ночь с 30 августа на 1 сентября 151-го Года Дракона (1817 по аватарианскому летоисчислению).1

Аннотация:

После событий, описанных в трилогии «Наследники Рима», прошли тридцать лет. Герцог Варг, прозванный «Нарбоннским вепрем», в войнах с Аморийской империей отвоевал свободу, объединил всю Галлию и стал её королём. Империя, которая теперь снова зовётся Римской, в глубоком кризисе. Она утратила позиции в Европе и заняла глухую оборону в Африке. Могущественные сенаторы, князья и магнаты, истинные хозяева державы, по-прежнему грызутся за власть. Но молодая императрица Филиция Фортуната становится символом надежд на возрождение. Римской империи, как и свободной Галлии, для возрождения нужен крепкий мир. Кто же окажется настолько смел – или безрассуден – чтобы искать дорогу к миру между злейшими врагами? И не станет ли этот мир обманом, коварной ловушкой, залогом погибели, нового ига и новой войны?

1. Прибытие

Варг, король свободных галлов, сидел на огромном, богатом диване в своей королевской библиотеке и поглядывал на часы. Они показывали без десяти минут двенадцать. «Гость прибудет ровно в полночь», – сказал ему рыцарь Ромуальд, наперсник с детства, самый надёжный, испытанный друг и советник.

Ромуальд сказал это, находясь в Миклагарде, за тысячи миль от Лютеции. Кого ещё было послать к проклятым амореям, которые с недавних пор опять стали римлянами? Лучше Ромуальда не найти. Пришлось рыцарю переквалифицироваться в дипломаты. Та ещё работка! Представлять в Миклагарде короля свободных галлов, которого там люто ненавидят. Он когда-то был нарбоннским герцогом, правил от имени «божественного» императора и почти двадцать лет оставался прилежным федератом империи, но потом посмел восстать, поднять знамя свободы. А когда её отвоевал, ещё три раза побеждал этих новоявленных римлян на поле брани. Тяжко быть послом такого короля! Но Ромуальд справляется. За годы своего посольства поседел весь, сделался как лунь. Кровь они из галльского посла пьют, проклятые имперские упыри.

Поэтому Варг сперва даже не поверил, когда Ромуальд сказал ему, что римляне желают заключить с ним, королём свободных галлов, мирный договор. Да, верно, боевые действия закончились четыре года назад, галлы с римлянами подписали перемирие и как будто его соблюдают. Хотя горячие головы по обе стороны моря не угомонились до сих пор. Варг твёрдо и сурово осаживает своих, кто снова рвётся в бой. Ему не нужна новая война. Он добился чего хотел. Дал свободу своему народу, вывел галльских пленников из рабства, сделался властителем единой Галлии и первым государем всей Европы от Атлантики до Адриатики и от Северного моря до Средиземного. Империя осталась в Африке, где и была. Её земли не нужны ему – отстроить, обустроить бы свои. С состоянием войны пора кончать. Тут бы очень пригодился мирный договор.

Но эти новоявленные римляне… Варг доказал им, кто он есть, но они по-прежнему воротят нос. Не желают иметь дело с ним как с равным. Мечтают возвратить всех галлов под своё имперское ярмо. В Сенате и среди народных делегатов только и разговоров, что о мщении да о реванше. Ораторы на Форуме поливают короля свободных галлов грязью. А сколько визгу в злобных плебейских газетках! Королю их доставляют через море, он плюётся, но читает. Своего врага нужно знать в лицо. Поскольку враг по-прежнему опасен, враг не успокоился, планирует не мир, а новую войну.

Или всё-таки мир? В отличие от Галлии, где власть едина в лице могущественного короля, у римлян вечно идёт свара разных партий. Может быть, какая-то из них поставила на мир? Это возможно. Так или иначе, верный Ромуальд не стал бы внушать другу своему и государю зряшные надежды.

Всё остальное было непонятно. Переспросить бы… Варг мрачно покосился на видиконовое зеркало, которое стояло в углу библиотеки. Его доставили с имперского берега контрабандой, в величайшей тайне ото всех. Король свободных галлов отвалил за это зеркало столько золотых, что Менахем Гольц, королевский казначей, слёг с гипертоническим кризом. А как было не сказать? Тогда бы Гольц решил, что вверенную его заботам королевскую казну ограбили, поднял бы тревогу. Золото, которое старый иврим непосильным трудом собирал для своего государя, растворилось в карманах римских чиновников, кто был причастен к переправке видиконового зеркала через море. Такова плата за риск: если их поймают – не откупятся ничем. Видиконовые зеркала работают на эфиритовых кристаллах, а такие технологии составляет высшую государственную тайну империи. Поэтому ни у кого из «варваров» подобных технологий нет. Хвала всепроникающей римской коррупции, теперь уже есть.

Потом, когда заветную контрабанду доставили королю, в дело включились ещё два способных иврима, братья Барух и Хаим, сыновья Менахема. Они возились с зеркалом три дня, сломали имперскую защиту, поставили свою и настроили его на связь с галльским посольством в Темисии, то бишь, Миклагарде. Теперь, чтобы связаться с Ромуальдом, королю не нужно посылать гонца через всю Галлию, потом через море и пол-империи. Гонец из Лютеции в Миклагард добирался бы три недели, а то и целый месяц, его могли бы десять раз убить или ограбить по дороге, времена нынче неспокойные. Или просто не пустить в империю, в имперскую столицу, под любым предлогом. Или выкрасть секретные бумаги, подменить их, мало ли. Теперь не нужно посылать гонца. Варг получил прямую и мгновенную видеосвязь со своим послом. За это никакого золота не жалко.

Правда, ломаное зеркало работало с перебоями, могло вдруг отключиться в самый важный момент. Ромуальд только успел сказать про гостя, как связь оборвалась. Варг, конечно, сразу вызвал братьев и велел немедленно её наладить. Они поколдовали и сказали королю, что дело тут серьёзное: зеркало почему-то не проходит аутентификацию на передаточной станции в Элиссе, то бишь, Карфагене. «Не дай Бог, раскрыли нас, великий государь». Эти ивримы такие паникёры, всегда грешат на худшее! Варг сделал страшное лицо и напомнил, что он варвар, прямой потомок завоевателей с ледяного Севера, которых за жестокость называли викингами, он вызовет королевского палача и велит отрубить обоим пейсы, если тотчас не исправят. Иногда полезно им напоминать, кто он такой, иначе не будут работать. Братья за свои пейсы испугались и всё сразу же исправили. «Теперь связь идёт через главный ретранслятор в Мемноне», – сказал Барух Гольц. То бишь, через сам Хельгард, священную столицу этих новых римлян, чтоб им провалиться сразу в Хель, добавил король мысленно. Он почувствовал себя неуютно, но справился. Ему-то уже поздно бояться, слишком далеко зашёл.

Но Ромуальд у своего посольского зеркала в Миклагарде почему-то не ответил. Варг так ничего и не узнал. Братьев отпустил, а сам стал ждать таинственного гостя.

Всё это выглядело слишком глупо, чтобы быть правдой. Больше похоже на розыгрыш, но никто во всей Галлии не посмел бы подшутить над её суровым королём. А тем более, Ромуальд. Кому ещё верить, если не ему?

Когда Варг отвоевал себе древнюю Лютецию и сделал её вновь столицей единого галльского королевства, в Парижском лесу близ Лютеции он заложил свою новую резиденцию. Теперь эта резиденция, королевский замок Крунхейм, – в честь отца, славного герцога Круна, – была готова. Силой пробиться в Крунхейм невозможно: два рва с водой и три ряда высоких, толстых стен, на стенах пушки, в самом замке – рыцари и стража короля. На случай атаки с воздуха – зенитные орудия, они отлично проявили себя в недавних войнах. А если таинственный гость думает прилететь к нему на моноплане или аэросфере, с этим тоже ничего не выйдет: у галлов нет посадочных площадок и приёмных мачт. Из своих зенитных пушек галлы запросто собьют и монопланы, и аэросферы римлян. Разве что, гость приплывёт по реке Секване на корабле или подводной лодке? Даже если приплывёт, – а чутьё подсказывало королю, что нет, навряд ли, – в замок всё равно его не пустят. После того как амореи в бессильной ярости сравняли с землёй Нарбонну, его прежнюю столицу, Варг дал себе зарок, что построит абсолютно неприступный замок. И построил. Никакому незваному гостю в Крунхейм не проникнуть. Ромуальд это знает не хуже самого Варга. О чём, интересно, он думал?

Ровно в полночь створки часов распахнулись, оттуда на боевом коне выехал могучий галльский рыцарь и принялся рубить мечом имперского легионера. И так – двенадцать раз, под звуки нового гимна свободной Галлии. Рыцарь, его конь и его меч, а также легионер – все были деревянные, но выглядели как живые. Варг опять залюбовался на такое зрелище, оно было ему приятно. А когда пробило двенадцать и рыцарь уехал обратно в часы, король вдруг ощутил, что он в библиотеке не один.

Обернувшись, Варг сразу же увидел гостя. Тот стоял посреди палаты и смотрел на короля. Гость был в чёрном костюме, сплошь облегающем тело, как вторая кожа, и лётном шлеме, какой бывает у пилотов имперской авиации. Первого же взгляда оказалось достаточно Варгу, чтобы понять: перед ним женщина. Девушка! Среднего роста, изящная, как статуэтка, в этом чёрном костюме она казалась словно вылепленной из блестящего чёрного камня, обсидиана. Он не успел подумать, как она сюда попала, а она уже сняла свой шлем.

Варг оторопел, разинул рот. Его как будто обухом ударило. Закружилась голова и потемнело в глазах. Должно быть, глаза врут. Не может быть такого. Это морок. Только не она. Только не здесь! Если бы сейчас и здесь, на этом месте, вдруг бы оказался Вотан-Один или Донар-Тор, языческие боги его предков, Варг скорее бы поверил.

Он узнал эту девушку, хотя они ни разу не встречались, как теперь, лицом к лицу. Да все её тут знали. Все, кто живёт под солнцем и луной. Это лицо было самым узнаваемым во всей великой Ойкумене. Оно – на тысячах и тысячах портретов, на деньгах, иконах и медалях, на документах, на знамёнах, где его только нет. А ещё повсюду в мире бесконечное множество изваяний этой девушки. Он, король свободных галлов, ведёт решительную борьбу с этими символами вражеской империи и её имперского господства. Он своим указом запретил ввозить в страну её изображения. Лишь самим римлянам, кто имеет вид на жительство в свободном Галльском королевстве, их разрешается ввозить и только для собственных нужд.

Но куда там. Имперские монеты и купюры разве запретишь? Империалы, солиды, денарии – они повсюду в мире ходят, всем нужны, и на всех с января этого года изображён её портрет. А иконы? Запретив её иконы, королю пришлось вместе с ними запрещать иконы христиан. Христиане Галлии обиделись, нажаловались своему патрону Тиридату, царю христианской Армении, союзнику свободных галлов, ссориться с которым Варгу было не с руки. Пришлось суровые запреты отменять. Остался лишь запрет на поклонение, для галлов, и демонстрацию имперской символики – для всех. Нельзя было хранить её изображения даже в домах. Какова же была ярость короля, когда одно из них нашлось в самом Крунхейме, и где – в покоях Харальда, королевского сына и принца-наследника!

Харальда угораздило втюриться в неё пять лет назад, и у Варга – верно, в час душевного затмения – родилась идея поженить их. Идея заключалась в том, чтобы через этот брак утвердить равный и прочный мир между империей и Галлией. Собственно, для того король с огромной армией и вторгся за море, чтобы силой вынудить имперцев отдать их кесаревну за его наследника. Или её сестру отдать, другую дочку их «божественного» императора. Главное, заключить этот брак. Подданным своим, конечно, он сказал иначе: что идёт освободительной войной, желает вызволить тех галлов, кто томится в рабстве у имперцев. Слово сдержал, людей своих вызволил, но с королевским браком не срослось. Девчонка выскользнула. Ходили слухи, дескать, это именно она придумала вернуть Аморийской империи древнее, славное, гордое имя Римской империи. И Варг – от Ромуальда – знал, что слухи и есть правда. Так или иначе, амореи, вновь ставшие римлянами, собрались с духом и выбили галлов обратно за море.

Конечно, раз уж не срослось, Варг запретил сыну-наследнику думать о ней. Но разве это запретишь? Кронпринц, как оказалось, втюрился всерьёз. На непристойном портрете, найденном у Харальда, девчонка изображена была в образе фараона Верхнего и Нижнего Египта. А Египет, как известно, нынче имперское царство, часть Новой Римской империи, хуже того, её колыбель. Расследование показало, что запретную картину доставили в Лютецию купцы-ивримы, а пронёс её в Крунхейм учёный наставник принца раввин Ицхак Ялом. Узнав об этом, Варг разозлился не на шутку. Призвал к себе учёного раввина и спросил: как же вы, такие-сякие, что творите? Разве это не ваш Моисей выводил народ из дома рабства, из Египта? А вы теперь имперскую египетскую пакость сами ко мне в Галлию тащите! И куда – в мой королевский дворец, моему сыну-наследнику! Так-то вы распоряжаетесь моим королевским доверием? Раввин Ицхак оправдывался, мол, без злого умысла, не ради идолопоклонства, а «для красоты», девушка-то очень красивая и в образе фараона выглядит необыкновенно, любое сердце, самое суровое, способна покорить… Кончилось всё тем, что Варг велел посадить Ицхака на неделю под замок и кормить одной лишь кабанятиной. Но Ицхак кабанятину есть отказался, неделю просидел голодным, а когда вышел, ни слова не сказал королю, попрощался с кронпринцем и уехал обратно в свои палестины. Ишь, какой обидчивый!

Пока он сидел под замком, у Харальда нашли ещё статуэтку и иконку. Стыд, позор. Если самому кронпринцу указы отца не указ, как требовать послушания от остальных подданных? И что теперь королю со всем этим делать? Сажать наследника престола под замок? И так-то с сыном постоянные проблемы, всё из-за этой проклятой девчонки.

А теперь она стояла здесь сама, в его библиотеке, в его замке и в его стране, стояла и смотрела на него, и улыбалась так красиво, что другой бы улыбнулся ей в ответ. У неё были тонкие, точёные черты лица, высокие скулы, резкие, с изломом, брови, блестящие иссиня-чёрные волосы, они рассыпались волнами по плечам, когда она сняла лётный шлем. Глаза огромные, глубокие, губы полные, изящно очерченные. И глаза, и губы ярко-оранжевые, цвета огня, причём глаза густо подведённые, с египетскими стрелками, отчего они кажутся ещё больше, глубже и ярче.

Вот так красавица, ничего не скажешь, у Харальда есть вкус, хотя бы это утешает. Но какая наглость! Невиданная, невозможная! Варг внутри кипит от потрясения и возмущения. Ему за пятьдесят, но он здоров, силён и движется как леопард. В одно мгновение вскочив с дивана, выхватывает пистолет, который всегда с ним, и наставляет на непрошеную гостью. Пистолет свой, галльской работы, проверенный в деле, отнявший не одну жизнь имперца. Верное оружие, которое не подведёт.

– Привет тебе, могучий Варг, владыка Галлии, – вот первые её слова. – Нет, я не верю, что ты способен застрелить беззащитную девушку, которая пришла к тебе с добром и миром. Мессир Ромуальд, мой добрый друг, иначе мне описывал тебя.

Голос приятный, обволакивающий и вместе с тем сильный, проникающий. Конечно, Варг уже слышал его, он звучал на видикон-трансляциях из Миклагарда, но одно дело слышать этот голос откуда-то издалека и совсем другое – видеть ту, кто говорит, прямо перед собой. Она разводит руки и с улыбкой произносит:

– Я безоружна! Если ты не веришь, можешь обыскать меня.

Да, соблазнительное предложение, в другой момент оно бы Варга привлекло. Но теперь на память вдруг приходят слова Ромуальда о ней: «Если бы не она, то не было бы в Миклагарде твоего посольства. Она спасала мою жизнь три раза: когда диктатор собирался меня вздёрнуть, когда князья затеяли заговор в пользу новой войны и в третий раз, когда плебс громил посольство. Без неё между империей и нами давно возобновилась бы война». Забери тебя Локи, Ромуальд, – думает Варг, – кому ты служишь, мне или ей? Почему ты не предупредил меня, КТО гость?!

– Предпочитаю называться королём свободных галлов, – наконец, отвечает он ей, не опуская пистолета. – Как ты здесь оказалась, Филиция Фортуната?

– Прилетела! Если Зевс, языческий и ложный бог, пролился золотым дождём к Данае, что мешает мне, которую десятки, сотни миллионов признают своей императрицей и богиней, нанести визит в твою библиотеку? Чему ты удивляешься? Мы, боги, можем всё!

– Чушь! Ты не богиня. Не моя императрица. И ни для кого из моих галлов. Я освободил мою страну от вас. От Фортунатов! От империи! Если ты явилась, чтобы нас вернуть, ты ещё более ненормальная, чем кажешься. Я крикну стражу, и посмотрим, как тогда заговоришь!

Она пожимает плечами, потом берёт свой лётный шлем подмышку.

– Да, ты волен вызвать свою стражу, государь свободных галлов. Но тогда не будет никакого мира. Будет новая война. Ещё страшнее предыдущих. В ней погибнут миллионы твоих и моих подданных. Этого ты хочешь? В самом деле?

– Чушь, – повторяет он. – Ты совершила самую большую глупость в своей жизни, появившись здесь. Захватив тебя, я выторгую у империи самый выгодный мне мир! С твоим отцом уже так было. Двенадцать лет тому назад.

– Но я – не мой отец, и больше так не будет, – отвечает она с поразительным спокойствием и царственным достоинством, с глубокой убеждённостью в своей правоте, которая потрясает его.

А потом протягивает ему руку. По крайней мере, думает король, она не требует, чтобы он падал перед нею ниц и лизал пыль у ног, как требовал её отец при первой встрече. Она называет его государем свободных галлов – свободных от неё, её империи! – и протягивает руку для рукопожатия, как равному. Это уже интересно. Это интригует. Она, вне всякого сомнения, его злейший враг, притом, враг не такой, как все, враг, не признающий правил; но всё, что он знает о ней, заставляет отнестись к этому врагу серьёзно, с уважением. Если враг явился с ним поговорить, то почему бы нет. Крикнуть стражу никогда не поздно, верные люди ждут за дверью.

Он протягивает руку ей в ответ и крепко пожимает. Даже слишком крепко: он большой и сильный, а она такая хрупкая. Но она не подаёт и вида, что ей больно, улыбается, кивает на его оружие:

– Может быть, теперь опустишь пистолет?

Он опускает, прячет в кобуру. Оружие убрано, но ярость остаётся с ним, становится циничной и холодной.

– Сдаётся мне, красавица, у тебя нет полномочий обсуждать со мной что-либо. Думаешь, если я варвар, то не знаю имперских законов? Ты всего лишь говорящая кукла на троне. Всеми делами у вас заправляет правительство. Скажи мне для начала – твой первый министр знает, что ты здесь?

– Да, – всё с тем же царственным достоинством отвечает она, – у нас, в отличие от вас, цивилизованное государство, конституционное правление. Наша знать представлена в Сенате, наш народ выбирает своих делегатов, а за соблюдением законов и традиций следит учёное священство. Управляют империей первый министр и его правительство. У августы римлян нет реальной власти. Да, всё так! Но я могу влиять на тех, у кого власть есть. Если мы придём к согласию, я сумею убедить первого министра подписать с тобою мирный договор. Как – уж моя забота, не твоя. Если ты на самом деле хочешь мира, государь свободных галлов, тебе придётся разговаривать о нём со мной. Иначе мир не наступит никогда!

Она говорит правду, понимает король Варг. На память приходят отчёты посла и донесения, которые тот шлёт из Миклагарда. Имперское правительство пассивно, сообщает Ромуальд. Озабочено лишь тем, чтобы остаться у власти подольше. Чиновникам плевать и на закон, и на их чиновничьи обязанности. Все вымогают взятки, на эти взятки уходит львиная доля посольских расходов. Но даже получая мзду, могут ничего не сделать. Жаловаться бесполезно. Все жалобы, просьбы, протесты без следа растворяются в недрах огромного и разветвлённого бюрократического организма. Первый министр – порядочный, достойный человек, но мягкий, нерешительный, не хочет ничего всерьёз менять, боится злить сенаторов и делегатов, особенно магнатов-толстосумов, которые стоят за делегатами. Если он всерьёз заденет интересы высшей знати и магнатов, сенаторы с делегатами объединятся и проголосуют против его правительства. Тогда оно падёт. Проще ничего не делать, никого не трогать, закрывать на безобразия глаза. А империя тем временем гниёт и умирает.

Совсем другое дело, если обратиться непосредственно к августе. Вокруг неё собираются люди, которых не устраивает такое положение вещей. Люди самые разные, сообщает Ромуальд, от пролетариев и интеллигентов до сенаторов и генералов. Их объединяют только две идеи: преданность молодой августе и мечта о возрождении империи. Зная о расположении августы к галльскому посольству, они готовы помогать и галлам, несмотря на всю враждебность к ним официальной пропаганды. Причём, в отличие от крикунов на Форуме, эти люди не только говорят, но и делают. Это похоже на параллельное государство, которое растёт вокруг новой августы. Оно пока слабое, почти призрачное, но уже заметное для тех, у кого есть глаза и собственная голова. Теневое государство – так сказал королю Ромуальд, который за годы своего посольства превратился из рыцаря в философа.

– А ты рисковая, Филиция, – ухмыляется Варг. – Зачем это тебе? У твоих римлян всё настолько плохо, что Её Величеству приходится самой вести переговоры?

– Филис, – говорит она, глядя ему в глаза. – Ты можешь называть меня просто Филис, как зовёт меня мой народ. Ведь я не только его императрица и богиня, я – одна из моего народа. Я отвечаю за него перед небесными богами. Я, а не имперское правительство! Когда мой народ страдает, с ним страдаю я. Когда он счастлив, счастлива и я. Когда он мечтает о мире, мой долг августы делать всё, чтобы приблизить этот мир. Если ради мира мне необходимо рисковать собой, разве это такая уж высокая цена за благо моего народа? А ты не рисковал собой, сражаясь за свободу своего? В начале твоего пути он не казался совершенно безнадёжным? Но ты прошёл его. И я пройду. Когда нашим народам нужен мир, а наши чиновники не в состоянии о нём договориться, договариваться должны мы, монархи своих стран. Выше нас – только боги, но они не сделает нашу работу за нас.

А она молодец, отмечает он для себя. Даже если всё, что она говорит, только красивые слова и чистое притворство – а так наверняка и есть – она молодец. Знает, что сказать и кому, и в каких обстоятельствах. Пусть она лжёт, играет, лицемерит, но у неё есть характер. Можно себе представить впечатление, которое она произвела на Ромуальда, первого наперсника, советника, посла. Потомки викингов, завоевавших в своё время всю Европу, уважают силу. Особенно в женщинах, столь хрупких, как она. Похоже, Ромуальда нужно отзывать! Взамен послать того, кто будет невосприимчив к её… чарам. Где ж такого отыскать? В одном она права: его работу государя за него никто не сделает.

– Садись, – кивает на диван. – В ногах правды нет.

Филис садится, лётный шлем кладёт рядом с собой. Варг садится рядом с нею. Близость её тела, молодого и красивого, не вызывает у него никаких чувств, кроме одного: устойчивого ощущения опасности. Своим инстинктам варвара он доверяет. Да, девушка опасна. Ромуальд об этом тоже говорил: «Ты не поверишь, но, по-моему, она самый опасный человек во всей империи. И самый нужный нам – из всех».