Самодовольство в критике

Аристарх Литературов был критиком. Не просто обозревателем — судьёй. Его статьи в журнале «Глагол» обладали силой приговора. Издатели боялись его выводов, писатели — его аргументов. Его имя цитировали как последний довод.

Но однажды утром, заваривая кофе по особому методу (только он знал точную меру иронии к зёрнам), Аристарх почувствовал пустоту. Он разобрал всех — графоманов, середняков, даже признанных мастеров. Не осталось никого, достойного его анализа. Мир литературы был побеждён, и эта победа оказалась безвкусной.

Его взгляд упал на кожаный блокнот. Личный дневник. «Хроники победителя».

Идея возникла с кристальной ясностью.
Он напишет рецензию. На собственное существование.

Он отложил чашку, взял ручку и вывел:

«Аристарх Литературов: „Жизнь, как текст“. Опыт беспристрастного анализа».

Часть первая: Сюжет и композиция.
«Автор выстраивает повествование с железной логикой, — писал он. — Детство, отрочество, юность — каждая глава служит уверенной экспозицией к главному: триумфальному явлению миру Критика. Отсутствие неоправданных сюжетных ходов (брак, дети) говорит не о бедности фабулы, а о её лаконичной концентрации. Всё лишнее отброшено, как черновик».

Он восхитился собственной смелостью. Признать, что жизнь в однокомнатной квартире — не следствие социопатии, а сознательный художественный приём!

Часть вторая: Герой и его характер.
«Протагонист представляет собой редкий тип «непризнанного мудреца». Его внешняя замкнутость — на деле глубокая сосредоточенность. Колкости, которые обыватели принимают за злобу, — лишь острые грани интеллекта, не желающего тратить время на лесть».

Здесь он сделал паузу. Мысль упёрлась в нечто твёрдое, не поддающееся переплавке в метафору: зависть к Колыханову, чьи поверхностные, но невероятно популярные обзоры он топтал в каждой второй рецензии. Зависть была тупой, животной, липкой. Он попытался облечь её в формулу: «Досада на успех неотредактированного высказывания». Не вышло. Это была просто зависть. Без языка.
Он аккуратно зачеркнул недописанную строку и продолжил ниже, изменив абзацный отступ, словно ничего не было.

Часть третья: Стиль и язык.
«Авторский стиль жизни отличается той же афористичной ёмкостью, что и его критические заметки. Каждое действие — законченная мысль. Завтрак — не поглощение пищи, а ритуал инаугурации дня».

Часть четвёртая: Глубинный смысл и место в современности.
«Перед нами жизнетворчество как акт высшего эгоцентризма, оправданного служением вечному. Это вызов эпохе конформизма. Его жизнь — перформанс, где каждый день — укор серости».

Он откинулся, перечитал. Блестяще. Если не считать одного неопрятного пятна, которое он не позволил себе связать с текстом.

Заключение. Оценка.
«Подводя итог: «Жизнь, как текст» — явление выдающееся. Безупречная архитектоника, уникальный герой, плотность смысла на квадратный сантиметр бытия. Разумеется, встречаются незначительные шероховатости...»

Он остановился. Нужно было назвать одну. Настоящую.
Но единственное, что пришло на ум, было то самое, липкое, что он не стал описывать.
«...периодическая избыточная эмоциональная вовлечённость в процесс оценки», — вывел он быстро. Это не подходило для печати. Это была ложь. Чистой воды литература.

«Безусловная рекомендация к изучению. Твердая «девятка» из десяти. С поправкой на неизбежную авторскую скромность.»

Он сложил листы, аккуратно выровнял края и убрал их в блокнот.

Удовлетворение вспыхнуло — и тут же погасло, как лампа с плохим контактом.

На столе осталась чашка. На дне — тёмный, густой осадок.
Аристарх посмотрел на него с рассеянным вниманием.
«Осадок бытия», — подумал он и сразу отверг: банально.
«Отстоявшаяся горечь познания» — вычурно.
«Экзистенциальный шлак» — претенциозно и неточно.
Он поморщился. Это была просто грязь.

Он вспомнил строчку о «незначительных шероховатостях» и впервые попытался представить себе настоящий, неотредактированный недостаток. Не стилистический. Не концептуальный.
Ничего не пришло.
Пустота оказалась не глубиной, а отсутствием формы.

Он встал, подошёл к окну.
Город внизу светился тысячами чужих окон — жизнями, в которых, должно быть, были ошибки, глупости, унижения, поступки, которые нельзя объяснить замыслом и оправдать композицией.
Материал, не поддающийся редактированию.

Аристарх отвернулся.
На столе лежала стопка новых рукописей.
Он сел. Взял верхнюю папку. Открыл.

И впервые за много лет понял, что ему всё равно, плохой там текст или хороший.
Ему просто было нечего о нём сказать.
Даже для себя.