Самый большой алмаз

Кундуз горел. Молодое ханство еще не успело обрасти верным войском, которое можно было бы назвать хорошим, и никакого достойного сопротивления русской армии оно не оказало. Бухарский эмир видел Кундуз другом и соседом, но волей полковника Некрасова судьба этого государства решилась иначе.

– Туда ему и дорога, – зло сплюнул в пыль молодой всадник, чей жеребец сейчас нервно фыркал. Тому не нравился запах гари.

Ему на вид было около двадцати пяти, вот только взгляд черных глаз был колючим и очень умным. Такой бывает у злокозненных стариков. Дост Мухаммед, сын Паинда-хана из баракзаев. Человек, который, по сути, обрушил Дурранийскую империю, и сейчас жаждал объединить Афганистан под своим владычеством.

Еще один юноша – губернский секретарь Ситников – поморщился от головной боли и потер пальцами фарахавар. Это чудо прибыло уже перед самым отбытием экспедиции из Бухары, и ценность его совсем не соответствовала незначительному чину[1]. Манихей от рождения, Станислав Юрьевич долгое время полагал свой талант никчемным, в его уезде под Архангельском совсем бесполезным. И повезло ему, что проезжавший мимо чиновник из Москвы приметил скромного паренька, удачно подвернувшегося в разговоре с голландским купцом. Беседа у действительного статского советника шла трудно, во французском иностранец был не силен, а языка Нижних земель или английского не знал уже собеседник. И вот тут на почтовой станции и встрял этот Ситников, легко решив проблему. Договаривающиеся стороны с удивлением вдруг обнаружили, что понимают друг друга прекрасно, даже говоря каждый по-своему.

Да, Свет у Станислава оказался дюже полезный, но не в глухом захолустье, поэтому он был незамедлительно выписан в столицу в Министерство иностранных дел, но и там карьера не успела сложиться: странные люди из непонятного ведомства быстро изъяли начинающего чиновника и отправили куда-то далеко – и на поезде! Потом был верблюд, незнакомые города и чужой говор. Ситников же был счастлив получить двенадцатый класс, минуя не только унылые годы в коллежских регистраторах и в провинциальных секретарях, но и тем более в каких-нибудь канцеляристах или копиистах. Из грязи – в князи! И пусть нелегкая занесла его теперь за тысячи верст от дома, пусть теперь постоянно ноет голова, но обещано было стать аж коллежским асессором по окончании дела! Без утомительной службы по ступенькам!

Стаса я тут же прибрала к себе, как только поняла, чем Мани одарил его. При озарении Ситникова вокруг него на двадцать шагов исчезала разница в языках, на которых говорили люди. Я могла сказать что-то по-русски, а черноокий красавец Дост Мухаммед прекрасно бы меня понял. И понимал ведь! Дарить Свет губернский секретарь мог не более получаса за раз, потом боль к него становилась нестерпимой, и еще несколько часов после этого Ситникова беспокоить не следовало. Но как же удобно стало. Да, я успела соскучиться уже по старому Алмату, который переводил мне от выхода из Оренбурга, по его умным словам и интересным историям, вот только не сравнить чужую речь с истинным пониманием. Исключались ошибки толмача, если он что-то не услышал или воспринял по-своему – талант Станислава передавал именно то, что хотел сказать собеседник.

– Вы о Мурад-Беке? – спросила я.

– Да, дева. Этот катаган[2] получил свое. Я видел его смерть, и она радует мое сердце. Из этих нищих земель пойдет величие моей державы.

– Эту державу еще надо создать.

Дост Мухаммед не ответил. Он снова уставился на пожарище, и мне не оставалось ничего другого, кроме как присоединиться к сему занятию. И сердце мое не обливалось кровью, разум не роптал. Горел убогий город, которых уже успела насмотреться. Никто его специально не поджигал, он сам собой как-то вспыхнул, деревянные бревна под глиной давали пищу огню. Жителей, бежавших в ужасе, никто не трогал, куцее войско кундузцев было рассеяно, а с населением чего воевать. Всадники Дост Мухаммеда кривились, что тут даже грабить нечего.

Не сравнить это убожество с великолепным Самаркандом. В прекрасный город я успела съездить до продолжения экспедиции, как только генерал Эссен отогнал от него бунтующих китаев. Необычная красота навсегда захватила мой дух, хотя я видела и древние города Европы до этого. Здесь же… глина и палки.

– Господин Ситников! – французский акцент от озарения никуда не делся, значит, генерал Ланжерон говорит по-русски. – Как Вы сидите? Как куль с репой! Выпрямитесь в седле!

Я обернулась и улыбнулась старому французу. Губернский секретарь попытался выправиться, но верховая езда и впрямь давалась ему трудно. Тут к слову бы не репа пришлась, а другая субстанция.

– Уважаемый Дост Мухаммед, здесь наше дело окончено? Кундуз замирен, как его в узде держать – дело уже Ваше. Моя армия готова выдвигаться на юг.

– Дело сделано, генерал, – кивнул туземец. – Я благодарен Вам и буду держать слово. До самого Кабула люди будут верны мне и окажут всякую помощь. Но в Кабуле засел брат мой Азим-хан, и он захочет убить и меня, и вас за то, что я покинул Газни.

– Кто там кого убьет – это мы еще посмотрим, но любоваться этими красотами, – генерал обвел рукой вокруг, – у меня желания все меньше. Бедная земля, которая претит взору. Дайте указание своим людям быть готовыми к утру.

Дост Мухаммед поклонился, признавая власть Ланжерона и его право. Я все еще не доверяла этому человеку, но «интендант» Некрасов уверял, что нет сейчас более преданного союзника, чем этот будущий хан.

Когда дурранийский шах Махмуд приказал ослепить и казнить своего министра Фатха Али, юный Дост Мухаммед, что был главой его охраны и младшим братом, захватил афганскую столицу, посадив на престол другого из Дуррани – Султана Али, а себя объявил визирем. Махмуд во главе тридцатитысячной армии выступил было на подавление мятежа из Герата, но узнал о заговоре собственных военачальников и вернулся в страхе обратно. Другие братья нашего ставленника захватили иные города, а один из них – Азим-хан, выставил Дост Мухаммеда из Кабула, отправив его править в селение с названием Газни. Если даже по сравнению с Кундузом его называли дырой, то даже боюсь себе представить, что же это за городок.

Двадцатый сын – это плохо, перед тобой девятнадцать братьев, пусть один из них уже убит, но ведь поднял успешный мятеж Дост Мухаммед, вот только ему попытались указать на место в конце очереди. И сейчас младший рискует всем, выступая и против родственников, и против дурранийского шаха, засевшего в Герате. Тогда действительно – предавать русских у него нет причин. Ставка здесь – жизнь.

А армия шла плохо. Горные дороги тяжелы сами по себе, и здесь нет паровоза, который привезет тебя до нужного места. Нет, как и прежде – топтать сапогами пыль. Офицеры не препятствовали тому, что солдаты снимали мундиры и шли в белых рубахах. Сами оберы тоже уже щеголяли без уставного обмундирования, а обозы оказались полны скинутой одеждой.

Я по-прежнему восседала на флегматичном Жане и кляла жару, жажду и унылые пейзажи. Необычная местность уже приелась, редкие деревни – кишлаки – навевали мысли о самоубийстве, если только представить, что Господь повелел бы родиться и прожить всю жизнь здесь. Благо пока не было проблем со снабжением и водой: сипахи Дост Мухаммеда уходили вперед и требовали готовить пищу и колодцы. С ними Некрасов отправлял своих людей, к которым теперь относился и Серж.

Да, супруг мой все же перешел в ведомство «интендантов» и теперь вечно пропадал где-то. Я за него переживала, но и хорошее в этом было: ведь не приходилось сдерживать себя от плотских утех. Никто бы слова, конечно, не сказал, но даже ночевать в одном шатре посреди армии, состоящей исключительно почти из мужиков, было бы неправильным. А так – муж скачет где-то, жена скучает и страдает. И вроде бы все правильно.

В одном из кишлаков мне показалось, что люди его смотрят на проходящую колонну враждебно. Кто-то зыркал из-за глинобитного забора, детишки скалились недобро.

– Это пашаи, – сказал бородатый толмач.

Русский он знал так себе, зато говорил на множестве местных наречий.

– Это такое племя?

– Да, яхши кыз[3]. Племя плохое. Предают часто. И знаются с красными.

Я кивнула. Вспомнила, что об этом говорилось раньше в штабе, что некие пуштуны слушают посулы англичан. Однако выяснилось, что эти самые пуштуны разделяются на множество родов, некоторые из которых имеют и иное происхождение: какие-то вышли из Персии, какие-то из Индии, но сварились здесь в общем котле в Афганистане. Те же барказаи, из которых происходит Дост Мухаммед – тоже пуштуны, но он привечает кызылбашей, которые ближе к туркам. Толмач говорит, что именно его народ стремится к грамоте и образованию, а прочие, населяющие эти горы, только что и умеют стричь баранов.

Не просто все тут. Хотя, не так много времени прошло, когда Тверь Москву чужаком видела, а где-нибудь в Чернигове новгородцев хуже немцев полагали.

Армия двигалась. Не без неприятностей, и больше их происходило от новичков. Кое-кто из офицеров категорически отказывался признавать мое главенство в экспедиции, и пусть открыто это не выражалось, но недовольство чувствовалось и даже некоторое сопротивление виделось явственно. Особенно старался подполковник Юлиус, командир Копорского полка. Невзлюбил он меня, как свою начальницу, люто, его солдатам такое отношение тоже передалось. Серж уже дважды порывался вызвать копорца на дуэль, но я останавливала. Дисциплину это точно не улучшит, а момент для мести я выберу и сама. Уж противником мне подполковник Юлиус был никаким.

За такими мыслями и проходила дорога. Нудная, тяжелая, и радовало то, что не было больных в армии. Все присоединившиеся части были замордованы Нестором Павловым, за которым был грозный взгляд генерала Ланжерона, а ему-то перечить никто не смел. И даже кызылбаши и барказаи Дост Мухаммеда с уважением отнеслись к доктору, перенимая у него любовь к чистоте и кипячению воды. Манихеев тут уважали, хотя и предупредил меня будущий хан, что есть среди прочих и сообщества фанатично настроенных магометян из шиитов, для коих каждый, кто не их веры – лютый враг. Почитатели Мани ими держатся за язычников, и доведись быть ими плененными, ждать придется лютой смерти.

За дневной переход до Кабула вернулся мой супруг. Лицом он был черен совсем, пыль въелась в каждую частичку его кожи, но был Фатов доволен.

– Обнимать не стану, мон ами, изгваздаю! – рассмеялся он. – Сейчас к Некрасову схожу, ополоснусь и зацелую всю!

Солдаты вокруг весело взирали на эту сцену, кто-то даже позубоскалил. Но по-доброму. Из старичков моих, кто в Хиве на стене стоял рядом.

– Я с тобой, интересно же.

Некрасов принял сразу, позвал к себе Ситникова и молодого всадника Дост Мухаммеда по имени Махмуд.

– Ну-с, что там, Сережа?

– Ждут нас сторожно, дозоры тоже высылают. Ваши люди в город проникли, и один из них с докладом вернулся. Все будет, как оговорено.

– Да, наши люди не подведут. Азим-хана не любят в Кабуле.

– Скорее всего так, – согласился Серж. – Жители полагают, что хан украл победу брата, что он шакал трусливый, ударивший в спину льву.

Слышал бы это Дост Мухаммед, сейчас возгордился бы.

– Англичане в Кабуле появлялись, но никаких сношений установить им не удалось. Выгнали их. Сейчас они в Герате воду мутят.

Некрасов подумал, но спросил Фатова, при этом глядя на Махмуда:

– О настроениях туземцев откуда узнал? Свои толмачили?

– Нет, – сверкнул зубами Серж. – Тут повезло. Заметил в засаде своей человека, лицом светлого. Повязали мы его, оказался – француз! Попал в плен и был продан в рабство. Вот он много рассказал. Сюда везти не стали, ибо слаб был и задержал бы нас.

– Предаст! – усомнился полковник.

– Нет, – возразил вдруг Махмуд. – Он раб у сына моего дяди, не предаст точно. И ждать вас будет точно. Я пообещал ему, что вытребую у брата в подарок и дам свободу.

– Что же, пойду доложу генералу, – поднялся с места Некрасов. – Вы отдыхайте, думается мне, что завтра бой будет прямо из походной колонны. Диспозицию мне уже донесли утром, казаки тоже поработали, как они умеют.

– Добрые сипахи, – уважительно кивнул пуштун-барказай. – В седле родились.

Я утянула Сержа в свою палатку, откуда выгнала Яэль. Миловаться пришлось скромно – только поцелуями, чтобы не смущать слух посторонних. От этого мне захотелось еще быстрее взять этот самый Кабул, чтобы найти в нем дом для постоя и вымотать мужа так, чтобы он ходить не мог.

Кабул готовился к подходу русского войска, но почему-то оказался застигнут врасплох. Шутка ли – до самых предместий не было встречено ни единого вражеского разъезда! Армия выстроилась в штурмовые колонны и вошла в город, не встречая какого-либо сопротивления. Жители прятались по домам, но в сторону русских солдат не прозвучало ни единого выстрела. Однако никто не думал, что столица целой страны легко падет к ногам, и Дост Мухаммед заметно нервничал.

– Азим-хан заперся в крепости Бала-Хиссар, она с южной стороны. Ее стены высоки и находятся на высоком холме. Ее трудно будет захватить.

– Тем радостнее будет полковнику Петрову, – пожала плечами я. – Он заскучал уже без работы для своих пушек.

– Лучше сберечь порох. И крепость мне самому нужна. Как и этот прекрасный город.

Кабул мне прекрасным совсем не казался. Пыльно, душно, дома, собранные из палок, обмазанных глиной, во многих местах уже отвалившейся. Даже странно, что само название столицы Афганистана можно было перевести как «цветочная вода»[4]. Пахло тут совсем иначе.

Но мнение мое вынужденно изменилось, когда колонна, к которой я была приставлена, вышла к крепости с запада, и перед нами раскинулся чудесный сад. Несмотря на зной, в нем цвели тысячи цветов, деревья покрыла зелень, и даже в ста шагах от него чувствовалась приятная, благородная прохлада.

– Баги Бабур, – с гордостью сказал Дост Мухаммед. – Его разбил Захир-ад-дин Мухаммад Бабур, что правил Индией и Афганистаном, потомок великого Тамерлана, основатель империи Великих Моголов, которая сейчас лишь пыль от былой славы и управляется красными людьми. Велите своим людям обойти сады, иначе вытопчут здесь все.

Я лишь кивнула. Майор Кульмин козырнул и повернул своего скакуна отдавать указания. В расстоянии войско почти ничего не теряло, крепость была видна уже отсюда и вид ее вызывал уважение. Пусть стены и не были особенно высоки, но крутой холм представлял собой естественную фортификацию. Даже если разбить куртины, то подниматься вверх придется с тяжелыми потерями.

– Колонна генерала идет с севера от мечети… – вихрастый штабной капитан посмотрел свои записи, – Пули Хишти. С юга крепостица упирается в озерцо, на восток отходит тракт на… Баг-ра-ми. Его оседлают казаки, к ним должен подойти Копорский полк. Павлоградцы усилят с юго-запада, должны обойти сии сады справа тогда.

– Доклад принят, капитан! – засмеялась я, чем вызвала смущение офицера.

Чтобы приободрить молодца я свесилась с Жана и чмокнула капитана в лоб. Но он еще больше покраснел, а афганцы вокруг неодобрительно заворчали. Слишком много вольностей на людях от женщины. Некрасов рекомендовал мне показать свой талант при случае, чтобы вызвать если не уважение, то хотя бы страх, но делать такое следовало бы в нужной ситуации. Не ввергать же их в ужас просто так.

Позиции быстро обустраивались, жителей прилегающих к Бала-Хиссару домов выгоняли, совали им в руки еду и серебро, чтобы не вопили больше необходимого. Дост Мухаммед грозно кричал на будущих своих подданных, и те не смели перечить, а кто-то даже крикнул славу повелителю. Кажется, Азим-хана и в самом деле тут не любят.

– Ваше Сиятельство, не могу больше, – пожаловался Ситников, и все вокруг перестали понимать языки друг друга.

– Идите в конец колонны, Стас, пристройтесь в обозе и отдохните. Дальше справится толмач.

Тимофей зыркнул на попавшегося на глаза солдата и показал на губернского секретаря. Служивый оказался сообразительным и верно понял, что от него требуется проводить его благородие и проследить, чтобы он не сверзился с коня. Ситникова в экспедиции считали слегка блаженным, но при этом интересным развлечением. Рядовые даже жребий кидали, кому пойти рядом с необычным переводчиком, чтобы на себе ощутить его озарение и дивиться тому, что можно понимать грубую речь смуглых, бородатых воинов.

Подошедшие артиллерийские команды уже начали оборудовать будущие позиции, хотя сами пушки еще не подвезли. Пушкари и без них примерялись к стенам крепости, оценивая директрисы и углы возвышения. Все были при деле.

– Что же, – сказал вернувшийся Кульмин. – Теперь ждем начала концерта от генерала. Полковник Петров будет его первой скрипкой, там и мы присоединимся. Ваш супруг обеспечил, надо сказать, нас подробными планами города, так что не вижу пока причин менять партитуру. Думаю, будем действовать, как решили на совете последнем. Пока можно и отдохнуть. А где, кстати, Серж?

– Некрасов отпустил его в Павлоградский полк пока. Говорит, поручений нет сейчас, так что пусть со своими товарищами побудет.

– Подальше от Вас, – ухмыльнулся майор.

– Не без этого, – улыбнулась я. – Я на совете не была, не скажете, как будем брать сей «орешек»?

Кульмин как бы невзначай посмотрел вокруг и, убедившись, что пуштунов и кызылбашей рядом нет, сказал:

– Сначала артиллерией покалечим стены и постараемся вызвать пожары. Сидеть в осаде долго нам невмоготу, надо все сделать быстро. Как только пушкари пристреляются и заставят защитников спрятаться за гребень, пойдет вперед инфантерия. И либо нам откроют северные и западные ворота, либо будем, как предки наши Орешек, с лестницами брать. С юга стена спускается с холма к самому озеру, там удобно будет. Хотя, лучше бы ворота открыли.

– Я пойду с колонной.

– Александра Платоновна!

– Это не обсуждается!

Я помолчала и все же добавила:

– Надо кое-что показать нашим союзникам, а то надоели их осуждающие и сальные взгляды.

Майор на это ничего не ответил, только мрачно взглянул в сторону крепости.

[1] Губернский секретарь – чин XII класса в Табели о рангах, до 1845 года давал право на личное дворянство.

[2] Катаганы – узбекское племя.

[3] Хорошая, красивая девушка (узб.)

[4] Основных версий происхождения названия Кабул две: от персидских слов «аб» (вода) и «гуль» (цветок) и от слов «ках» (солома) и «поль» (мост).