Самый страшный зверь

Самый страшный зверь

Сегодня мой шестнадцатый день рождения.Матушка вернулась домой усталая, но довольная. В корзинке с вещами, которые она взялась починить, лежит пирог, мой любимый — сливовый. Наверное, на рынке выменяла на кружево, что я вчера связала.

Матушка садится за стол, неспеша отрезает нам по кусочку. Велит встать перед ней, потом пройтись до двери и обратно. Покружиться. Улыбнуться.

Я люблю танцевать и петь, но когда она так смотрит на меня, веселиться совсем не хочется. Я знаю этот взгляд. Внутри всё холодеет. Покончив с ненавистным заданием, присаживаюсь на свой табурет в углу. Теперь и аромат свежей выпечки не радует, и аппетит пропал.

— Как же выросла моя девочка, — улыбается матушка. Только глаза её грустны. Подперев обожженной рукой щёку, она вздыхает. — Кареглазая, белокожая, губки-вишенки, смоляные кудри завиваются в локоны. Стан строен, как цветущая лилия, красивее во всей деревне не сыщешь, — не унимается она, пряча под чепец поредевшую косу. — Настоящая невеста, только приодеть. Тогда не останешься незамеченной.

Мне становится совсем тоскливо. Матушка, смахнув слезу, открывает сундук, достаёт белую рубашку с пышными рукавами, корсаж из светлого стёганного льна с завязками из шелковой тафты, тёмно-синюю льняную юбку, отделанную тесьмой, и передник с цветочной вышивкой. Обновки предназначались не мне, и память об этом тяготит нас обеих.

Мы бедны. Матушка работает прачкой. От едкого мыла кожа ее рук огрубела. Она работает без устали каждый день, сколько я себя помню, и выглядит гораздо старше своих лет. Мне тяжёлый труд не разрешается. Красота юности — слишком хрупкий товар, а давняя матушкина мечта — породниться с зажиточными Ковачами. Доходная кузница, большой виноградник. Выйти за какого-нибудь бедняка с нашей улицы — сложить две нищенских сумы — родительница ни за что не позволит. А по мне, нет ничего хуже, чем отправиться под венец за нелюбимого. Лучше уж оказаться одной посреди чащи.

При мысли о том, что скоро произойдёт, ужасное предчувствие, не дававшее заснуть прошлой ночью, возвращается. Отодвинув лакомство, к которому не притронулась, зажигаю лампу. Матушка, словно прочитав мои мысли, боязливо косится в окно. Я тоже гляжу сквозь мутное стекло за околицу.

Наш двор ближе всех к проклятому лесу. Иногда мне кажется, что листва шепчет зловещими голосами, зовёт меня. А в мрачных тенях среди деревьев кто-то прячется и следит за каждым моим шагом. Я знаю — пока соблюдается ритуал, мне ничего не грозит. Но сердце всё равно каждый раз замирает от страха.

Одевшись, мы выходим. Вечер выдался тёплым и безветренным. Я любуюсь ухоженными домами, цветущими подворьями и молоденькими тополями, растущими вдоль дороги. Вокруг площади собралась огромная толпа. Мужчины, как обычно, ведут разговоры об урожае и погоде. Женщины сплетничают о том о сём. Парни, стоящие плотной группой, увидев меня, перемигиваются и подзадоривают друг друга.

За десять лет люди смирились. Чудовищная традиция стала привычной и никто не осудит матушку за то, что, воспользовавшись случаем, она устроила смотрины. Ковач-младший, стоящий рядом с отцом, пожирает меня плотоядным взглядом. Матушка, видимо, не зря в скором времени надеется на визит сватов. Судя по тому, с каким хмурым видом староста отвечает на наше приветствие, он вовсе не в восторге от выбора сына.

Мои подруги уже здесь. Скромница Элфи, хохотушка и затейница Берта, рукодельница Магда окружают меня, поздравляют и наперебой расхваливают обновки. Обычно церемонию проводят в последний день лета, но в високосный год староста созывает нас неделей позже.

Мне не хочется прощаться с девочками. Вчетвером мы подходим к старому желтолистому буку высотой с церковную башню. Весной он становится “майским деревом”, в декабре вокруг него сооружают ярмарку, а через месяц, в октябре, в его тени будет красоваться повозка с гигантской бочкой — гордость наших виноградарей. Сейчас под деревом установлен дубовый стол, принесённый специально для церемонии из здания совета. Во главе стола — староста, а по бокам выстроились помощники, которые следят, чтобы все прошло должным образом.

Берте двадцать, Магде — почти девятнадцать, а Элфи скоро восемнадцать. Каждая из них знает, что делать. Они по очереди берут гусиное перо и, обмакнув его в чернила, выводят на лежащих рядом листочках своё имя. Затем складывают сложенные вчетверо бумажки в лежащий на столе полотняный мешочек. Когда мы собираемся обняться, Ковач-старший вдруг подзывает меня. — Пирошка, ты тоже, — и выдавив подобие улыбки, поправляет принадлежности для письма.

Тамаш в недоумении таращится на отца. Берта и Магда протестующе качают головой, Элфи хватает меня за руку. Староста, не обращая на них внимания, спрашивает: — Тебе ведь уже исполнилось шестнадцать? Значит, сегодня не выйдет остаться в стороне, — он оборачивается к девушкам, сиротливо жмущимся друг другу в центре площади. Они стоят тихо и стараются не смотреть друг на друга.

Я киваю головой в знак согласия и послушно следую его указаниям. Слышу, как матушка, истошно вопя, прорывается к нам. Староста собственноручно сворачивает мой листочек и бросает к остальным.

Строго говоря, Ковач-старший прав. Все незамужние деревенские девицы, достигшие шестнадцатилетия, участвуют в ритуале. Чем я лучше?
— Она — единственное, что у меня осталось, господин! Вы ведь знаете! Как же это можно? Если бы не високосный год... Где справедливость? Помилуйте! — причитания не трогают Ковача, Тамаш напрасно дёргает его за рукав. Сочувствующие подхватывают матушку с двух сторон и успокаивают, как только могут. Под пристальными взглядами односельчан мы встаём рядом с девушками, ожидающими своей участи.

— Начинаем! — объявляет староста. Жители, затаив дыхание, наблюдают за его действиями. Он несколько раз встряхивает мешок, запускает в него руку и достаёт бумажный конвертик. Протягивает помощникам, которые разворачивают его и по очереди молча изучают.
— Может, пора закончить это варварство? Что, если Зверь давно покинул лес и выживший из ума старик отправляет несчастных на верную смерть напрасно? — шепчет Берта. — Хочешь, чтоб нас всех разорвали на клочки? — понизив голос, отвечает Магда. — Бессовестные! Забыли, кто стал первой жертвой? — возмущается Элфи.

У меня кружится голова и шумит в ушах. Пытаясь справиться с приступом предательской слабости и сдержать слёзы, я закрываю глаза. Ковач тем временем называет имя. Толпа разом облегченно выдыхает. Начинается жуткий галдёж, сквозь который слышен приглушённый матушкин крик. — Кому выпало? — спрашиваю я Берту, застывшую рядом. Подруга облизывает пересохшие губы и виновато опускает голову. — Только не это, — стонет позади меня Магда. — Нет, нет! — вторит ей ошарашенная Элфи.
— Пирошка Киш! — громогласно возвещает Ковач. Значит, жребий выбрал меня? На негнущихся ногах я подхожу к старосте. Из здания совета выходит Ида. Она направляется к нам и несёт в руках ярко-красную бархатную накидку с капюшоном. Тамаш неуклюже вклинивается между мной и матерью. — Пирошка моя невеста! Мы никому не сказали, но назначили осенью свадьбу, она согласна! Надо начать заново! — с надрывом хрипит он, загораживая меня собой.
— Чистая правда! Я свидетель! — умоляюще голосит матушка, мгновенно забыв про рыдания. Ковач-старший только морщится. Грозно глядит на сына, а потом — выжидающе — в мою сторону. Молчание для него красноречивее всяких слов. В конце концов он раздражённо толкает Тамаша назад. — Даже если так. Правила непреложны. Пирошка достигла совершеннолетия. У всех незамужних девушек шансы должны быть равны.

В полной тишине Ида набрасывает мне на плечи накидку. На секунду передо мной возникает её лицо — бледное, измученное. Бедняжка. Ей приходится шить накидку каждый год. Каково это? Незаметно пожимаю её ладонь и ободряюще улыбаюсь. Совершенно спокойная, разворачиваюсь в сторону дома. Хоть увижу родной двор напоследок. — Постойте! —Элфи бросается мне наперерез. — Я хочу исполнить долг вместо Пирошки! — истерично кричит она, — подруга хватается за накидку, но я мягко отстраняю её руки.
— Нет, Элфи, нельзя нарушать правила, — громко возражаю я. Про её тайную безответную любовь мне известно давно. Это вовсе не повод прощаться с жизнью. Тамаш хоть и считается завидным женихом, есть у нас в деревне парни, ничуть не уступающие ему в силе и ловкости. Да и сын старосты вряд ли будет долго горевать о бедной “невесте”.

Застегнув застёжку накидки, мысленно прощаюсь с матушкой и подругами. В гнетущем безмолвии покидаю площадь. Староста с помощниками идут за мной. Мы проходим мимо здания совета, минуем мост и мельницу. Скоро позади остаются ровные ряды виноградников, кузница и воловня. Обсаженные соснами и кипарисами богатые дома чередуются с более скромными владениями зажиточных крестьян. В садах и огородах не видно ни души. Никто не стрижёт газоны, не жгёт сучья и опавшую листву, не копается в земле. Деревня словно вымерла. Провожатые отстают, замешкавшись у церкви. Вышедший за ворота священник бормочет нам вслед молитву.

Вот и моя улица. Тоже непривычно тихая. Старенький колодезный журавль. Чистенькие ухоженные домики с тростниковыми крышами. Перед нашим домом столько роз, что они образовали настоящий цветочный тоннель. Если сейчас взобраться на изгородь, можно увидеть, как в кустах соседского можжевельника прячется закатное солнце. Обернувшись к старосте, я надеваю капюшон. Взмахнув на прощание, сопровождающие меня мужчины замирают у невидимой границы. В сгустившихся сумерках мне мерещится, что Ковач криво усмехается. Может, и не мерещится. Очень удачно, что теперь он сможет найти для сына подходящую партию. Впереди только огромные деревья. Кроваво-красная метка нужна тому, кто ждёт меня в лесу.