Санация. Подготовка

С чего все началось? С момента входа в неизвестное измерение или с первой уличной драки? А может быть, в момент моего рождения весь мой жизненный путь был записан в какую-нибудь книгу, и все, что мне остается, — так это пройти его до конца. Возможно, я как никогда близок к финалу своей истории… а может, я все еще в самом начале.

Лето. Ночь. Темный переулок и трое, решивших обогатиться за мой счет.

Решил я сократить дорогу до дома, как услышал: «Слышь, мужик, подожди, разговор есть». Обернувшись и разглядев повнимательнее тройку, что предстала передо мной, в их глазах я разглядел неуверенность и страх. Что же вызвало эти чувства? Это сделал мой внешний вид. Видимо, когда они решили со мной «поговорить», не смогли разглядеть мою фигуру. А посмотреть там было на что: двухметровый амбал встречается не часто. Толщина моей руки была чуть больше ноги любого из этой тройки. Я видел, как в главаре этой шайки боролось желание развернуться и уйти, но видимо нежелание заклеймить себя трусом в глазах друзей, а также численное превосходство заставило его рискнуть.

— Выворачивай карманы, если жить хочешь, — и достал нож, видимо, для большего устрашения.

— Грабить? Меня? Да я посмотрю, вы бессмертные, — сказав это, прописал прямой в челюсть.

Звук хрустнувшей кости был сухим и резким, как ветка под ногой в тихом лесу. Главарь отлетел назад, ударившись о кирпичную стену. Остальные двое замерли на секунду, глаза округлились от животного ужаса. Они поняли свою ошибку слишком поздно.

Моя левая рука поймала запястье второго, сжимавшего заточку. Излишне мягкий хват для такой рукояти, пронеслось в голове мимолетной, профессиональной оценкой. Легкий, контролируемый хруст — и жалобный стон. Нож звякнул о брусчатку. Третий попытался ударить сбоку — широко, глупо, с полным пренебрежением к защите. Мое колено встретило его ребра с такой точностью, будто он сам подставился. Он согнулся пополам, захлебываясь воздухом, которого больше не мог вдохнуть.

На это ушло меньше десяти секунд. Трое лежали, корчась от боли. Кровь из разбитой губы главаря красной лужей расползалась по серому камню.

Я посмотрел на его нож. Дешевая китайская штамповка. Игрушка. После того, чем приходилось орудовать в «Подвале», это был кухонный инструмент.

— Вам повезло, — сказал я тихо, и мой голос прозвучал в тишине переулка громче, чем их крики. — Сегодня я добрый.

Не оглядываясь, пошел дальше. В груди не было адреналина — лишь холодная, знакомая пустота после работы. Яркие вспышки ярости остались там, в прошлом, под землей, под крики жаждущей крови толпы. Теперь была только усталость. И шрамы, которые не должно было иметь тело двадцатипятилетнего парня.

Дома, под струей ледяного душа, я рассматривал свое отражение в запотевшем зеркале. Огромное тело, покрытое картой насилия. Шрам от финки на животе — подарок литовского мясника на восьмом бою. След от раскаленной цепи на плече — «Привет» от Угрюмого. И еще множество подобных отметин.

Кем же я был? Я был бойцом на арене полулегальной организации «Бой с правилом». Именно с правилом. Ничего стреляющего. А вот ножи, биты, цепи и что угодно для причинения боли и убийств было разрешено. Днем это просто тренировочный зал, а ночью, в большом подвальном помещении, проходили бои насмерть. «Подвал» — так мы его и называли. Участвовать мог любой желающий. Только не многие переживали даже первые 5 боев. Я же — один из чемпионов. Один из тех, кто прошел «Сотню» и получил черный жетон с надписью «Зверь» — мое прозвище.

Это объясняло шрамы. Объясняло реакцию. Объясняло, почему вид трех уличных хулиганов вызывал во мне лишь скуку. Но не объясняло странных провалов в памяти, будто кто-то вырывал целые куски жизни. Или сны. Они начались почти у всех. Внезапно и жестоко.

В раздевалке «Подвала» после боя я слышал разговоры. Серп, рубашка которого была мокрой от чужой крови, курил: «Опять, блядь. Во сне. Бегу по какому-то лесу из костей, а за мной… даже не знаю, что. Просыпаюсь — сердце колотится, весь в холодном поту». Ему кивали. Другие бойцы, не знавшие слабости, сжимали кулаки. «У меня — поле, залитое кровью вместо росы, и на небе два солнца, одно черное», — хрипел старый громила по кличке Дизель. Даже управляющий, железный Аркадий, выглядел уставшим. «Что-то творится. У людей крышу сносит.»

У меня сны были иными. Четче. Я не бежал. Я стоял. В каменном зале, в цепях. И смотрел на огромное зеркало, покрытое трещинами и рунами. В отражении был я и в тоже время не я. Какой-то другой более дикий, первобытный. Я знал, что он вот-вот выйдет из зеркала. И чувствовал не страх, а холодную, всепоглощающую ярость. И ждал.

Это было хуже страха.

В ночь, когда все окончательно сломалось, я пытался расслабиться. Сидел в кресле, тупо глядя в потолок, пил дешевый виски. За окном город жил своей жизнью, но звуки доносились приглушенно, будто через толстое стекло. Воздух в комнате стал густым, тяжелым, им было трудно дышать.

Я встал, чтобы открыть окно, но не успел сделать и шага.

Пространство передо мной, в центре гостиной, запеклось. Воздух задрожал, покоробился, и из ничего, с резким звуком рвущейся ткани реальности, открылась багровая арка. Она не освещала — она пожирала свет, оставляя после себя густую, бархатную тьму.

Огромная, почти под самый потолок моей хрущевки, сделанная из неизвестного материала. Внутри арки клокотала и переливалась масса цвета запекшейся крови и мрака. От нее исходила тяга — не физическая, а глубинная, выворачивающая душу наизнанку. Она тянула самую суть, само мое нутро.

Я уперся ногами в пол, схватился за тяжелое кресло. Мускулы вздулись от напряжения, кости затрещали. Но это была не сила, против которой можно было устоять мускулатурой. Это было как попытка удержаться руками за край черной дыры.

Арка вздохнула. Багровая пелена внутри нее рванулась вперед, обволокла меня, проникла под кожу, в кости, в мозг. Комната— поплыла, растеклась и исчезла в вихре немыслимых цветов и звуков.

Пришел в себя от резкого удара в спину. Я лежал на холодном, идеально гладком полу. Воздух пах озоном, статикой и… страхом. Голым, концентрированным человеческим страхом.

Я вскочил в боевую стойку, автоматически оценивая обстановку. Комната. Огромная, круглая, размером с футбольное поле. Куполообразный потолок из темного матового металла высотой метров тридцать светился холодным рассеянным светом. Стены — такие же, без окон, без дверей. Только гладкая, непроницаемая поверхность.

И люди.

Их было много. Они поднимались с пола, озирались, кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то молча, в шоке, ощупывал себя.

Мы все были разными. Я видел мужчин и женщин, молодых и не очень. Кто-то был в пижамах, кто-то, как я, в джинсах и футболке. Одна девушка — в вечернем платье и с распущенными волосами, парень в костюме офисного работника с разбитыми стеклами очков на бледном лице. Был бородатый мужчина в камуфляжной куртке, была пожилая женщина в халате, сжимавшая в руках резиновую уточку для ванны. И были… такие как я. Сколоченные, с осанкой хищников, со шрамами на открытых участках кожи, с холодными, оценивающими взглядами. Их было четверо. Мы мгновенно опознали друг друга. Взгляды скользнули, задержались на секунду, зафиксировали угрозу, отложили на потом.

В центре комнаты, на небольшом возвышении, стояла черная стела из того же материала, что и арка. На ней горело ровным красным светом число: 100. Над стелой вспыхнул голографический символ, из которого полился механический, лишенный всяких эмоций голос.