Сандаучар из Сундуковки

Девчонка была мелкая, наглая и опасная. И белобрысая, с бледными веснушками, щедро раскиданными по носу и верхней части щёк. Обрядили девчонку в холщовую робу, грубовато скроенную и не раз латанную. На ногах — простые сандалии, неровный обрезок толстой свиной кожи и джутовые шнурки. А ещё по её лбу протянулись три коротких, давно заживших шрама, знак послушницы третьего ранга.

Богдан уже имел дело с послушницами и простой одеждой не обманулся. Да и, бросив взгляд в проём калитки за спину девчонки, заметил дрожащее марево. Лето, июнь, но жара пока умеренная. Наставник предупреждал о храмовых бойцах-невидимках…

Белобрысая мелочь оглядела гостя, задрала носик и продекламировала:

— Великий храм Матери-на-Воде приветствует вас, путник. Какая нужда привела вас к Храму?

Жара, громко квакают лягушки в монастырском пруду, цвиркают кобылки в густой траве вдоль белокаменных стен. Всё обыденно, посконно и домотканно, как и всё в этом пыльном городишке. Длинный путь позади.

И Богдан решился.

— Я Сандаучар из Сундуковки. Праведный воин Пути Сундука прибыл в Храм Матери-на…

Мелочь вылупила глаза и открыла рот. Богдан мысленно хихикнул. Это имя он придумал себе давно, отрепетировал представление, но лишь сейчас решился потроллить одну из этих храмовых задавак.

— Сдурел, болван? — спросила женскомелочь и задавака. — Тебе сколько лет, двенадцать?

Богдану на днях стукнуло тринадцать и перед Наставником он яростно отстаивал право считаться взрослым, но почему-то именно сейчас промолчал.

— Ты думаешь, что несёшь? — разорялась послушница, аж порозовев от гнева. — А если Великая Мать… — она нервно оглянулась на марево за спиной. — А если Мать… — икнула и захлопнула рот, зажав его руками.

Сандаучар из Сундовки внезапно засомневался в избранном имени.

Жаркие вихри позади храмовой задаваки придвинулись.

Та дёрнулась и прошипела:

— А ну, быстро: кто, зачем и откуда!

— Курьер-тех третьего ранга, «Фабы и Факторы», Новосибский филиал. Прямая доставка. — отбарабанил Богдан привычную мантру и, заведя руку за спину, пощелкал по заплечному сундуку. Тот отозвался глухим металлом. — Передача в руки аколиту или послушнику не ниже третьего ранга.

— Вот же, умеешь… — похвалила девица и ойкнула, прикусив губу. После чего выпрямилась, расправила худенькие плечи под дерюжкой и произнесла звонко и чётко: — Я, Милолика, послушница третьего ранга, именем Матери-на-Воде имею право на получение доставок.

Над её сжатым кулачком едва заметно сверкнуло и на сухую землю упало несколько капель воды.

Богдан поклонился.

Мелочь мотнула головой:

— Идём.

И они пошли.

Марево куда-то делось, как и не было. Скрипучую кованую калитку затворяла сама девчонка, не сразу и совладав с капризной дверью. Видя, как белобрысая мучается со ржавым железом, Богдан испытал немалые угрызения. Но — даже не дернулся помочь. Знал он этих… храмовых. Не первый год в курьерах.

Наслушался и навидался.

Тут руку протянешь помочь, а её и оттяпают — огненным хлыстом или морозным шипом. А эта, поди, водяным бичом вдарит.

Невместно простецам да техам касаться святых стен, коих касалась сама Мать!

Оскорбление божеских чувств — и всё тут.

Что там думала сама девчонка, было неясно. Железо победила, и ладно. Молча махнула рукой, провела через куцый внутренний дворик мимо широкого зева колодца, от которого тянуло явственной прохладой.

Миновали арку, свернули раз, другой, девица ссыпалась по ступенькам к низенькой дверке в цокольный этаж. Юркнула внутрь и тут же высунула нос:

— Где ты там, курьер третьего ранга? Поспеши!

Богдан молча поспешил. Три шага — великий путь! Но какова же язва?!

За дверью оказался длинный, узкий и скудно освещенный из пары оконец зал.

В зале нашелся такой же узкий дубовый стол, и вдоль него — лавки.

Мелочь по-хозяйски плюхнулась на лавку, поддёрнула чуток дерюжную робу, оголив тонкие цыплячьи ножки и хлопнула ладонью по столу.

— Сюда клади.

Скинув с плеч сундук, Богдан осторожно уложил его на столешницу. В этот раз контора выдала походный вариант номер три: алюминиево-магниевый корпус, плоский, с шестью замками. Лёгкий, прочный, изящный, в эльфийском стиле, с растительным орнаментом и напылением из светлого орихалка. Самое то, чтобы создать нужное впечатление жрицам от первого заказа у "Ф/Ф".

Говорили, над дизайном работал сам Руман Экорский, но Богдан не верил. Где архимаг Экорский, а где скромные техи из “Фаб и Факторы”? Пусть даже на заводах “Ф/Ф” и трудилось больше полусотни тысяч работников.

Смешно сказать!

Мелкая змея тем временем едва не обнюхала сундук.

— Красиво… — прошептала она и добавила громче: — Слухи про Румана верны?

Курьер едва не поперхнулся и с сомнением покосился на стены. Ничего похожего на типичный ментальник от "Дана и Крупи" не было.

Значит, те же сплетни и досюда донеслись.

— А то как же, — приосанился Богдан и выпятил грудь. — Три раза видел его в нашей конторе!

— Да врёшь, поди, — не повелась белобрысая мелочь.

— Два раза, — сказал Богдан и отвернулся.

Мелочь засопела, но промолчала, разглядывая бликующий сиреневым узор орихалка. Положила обе ладони на сундучок, сверкнула светлым, пустила струйки воды.

Напряглась, вдавила ладони в сундук, даже приподнялась, нависая над ним и окутала светлый металл волнами засиявшей воды.

— С защитой от дождя, — скучным голосом немедленно отомстил Богдан.

Наглая послушница фыркнула и убрала воду. Почти идеально, лишь несколько капель медленно тускнели на темной столешнице.

А девица не унималась, разглядывала теховский артефакт едва ли не носом скребя по орнаменту.

Богдан мысленно усмехнулся. Но — состроил должную рожу.

— Никакой магии, госпожа жрица, — ядовито уронил он и покровительственно усмехнулся. — Тонкая механика и электричество. Сибирское качество!

Мелочь поджала губы, обошла вокруг стола, разглядывая посылку.

— Слишком вы зазнались, простецы, — в глазах едва уловимо блеснуло речной синевой. — Открывай!

Богдан указал на два пустых квадрата, не тронутых сиренево-зеленым узором. Ткнул пальцем в один из них.

— Сюда, госпожа послушница третьего ранга.

Девица молча приложила пальцы, все четыре, прижав подушечки как можно плотнее. И даже пятый, большой палец, уместила, хотя прижать толком и не смогла.

Богдан приложился к другому квадрату.

Помедлив, сундук щелкнул. И ещё. И ещё. Едва заметно завибрировал — штифты из закаленного в крови дикого дракона сплава по очереди выходили из пазов.

А кто сказал, что техи чураются современной магии? Брехня это всё! Сами техи эту брехню и распространяют.

И не только её.

Из раскрытого сундука Богдан начал шустро доставать тяжелые даже на вид упаковки. Те выстраивались на столе в длинную шеренгу. Тянуло от них каленым железом и злой химией.

Последним на столешницу лег лист бумаги с парой коротких строчек. Богдан достал из кармана ручку с вечным гусиным пером и положил рядом.

— Прошу пересчитать и подписать.

Мелочь поджала губы и провела по бумаге пальцем, выводя подпись выступившей сквозь кожу кровью.

…Второй раз Богдан увидел мелкую занозу зимой.

Старейшины отправили его аккурат к Новому году, и даже Наставник пожал плечами и вздохнул. Да, от Новосиба до Суздаля путь неблизкий. Да, Новый год встретишь в поезде. Но если дело говорит «Надо!», то ты отвечаешь «Да». И идёшь.

Таков Путь Курьера. Тех ты там, жрец или простец.

Хватай и беги.

Путь привёл самолётом до Москвы, электричкой от Москвы до Владимира, а там Богдан поймал попутку до Суздаля и час выслушивал жалобы на жизнь прогоревшего сыровара, подавшегося нынче в таксисты. Сыровару Богдан сочувствовал, тот же почти брат-тех, но прилюдно назвать Амалфею козой… кем надо быть? и два литра свежего самогона тому не причина!

Положа руку на сердце, Богдан бы тоже обиделся, если бы его назвали козой.

Монастырь встретил свежим снегом, засыпавшим главное здание и пристройки, и укрывшим ближние окрестности.

Снег, скрипучая калитка, вредная мелочь.

На сей раз девчонка синела губами, щеголяла туникой в греческом стиле и босыми ногами, и даже хмурила брови как взрослая. На послушницу было холодно смотреть, Богдан почувствовал, как по спине двинулась в победный поход рота мурашек.

А белобрысая прищурилась.

— Это опять ты… Как тебя звали? Бронтозавр из Многохвасты?

— Сандаучар… — пробучар… то есть, пробурчал, Богдан.

— Да, да, из этой, как её, — она щёлкнула пальцами, припоминая, — Сундучихи.

Богдан промолчал. Сей раунд остался за мелочью. Тролль из неё вышел изрядный.

— Ладно, идем, — сказал женскотролль и распахнул калитку пошире.

Пропустила Богдана, затворила привычно взвизгнувшую дверь и зашагала впереди. Босыми ногами по глубокому снегу, оставляя лунки в форме человеческой стопы. В каждой лунке — блестела вода.

— Не убираете? — бросил Богдан в спину мелочи.

— А зачем? — Та даже не обернулась. — Снег это тоже вода, а мы Храм-на-Воде.

— Вода, снег, лёд… — задумчиво пробормотал Богдан.

— …Пар, лёд-9, лёд-18, — откликнулась девица, остановилась, смерила парня странным взглядом и завершила: — Да и ты — вода.

В животе у Богдана испуганно квакнула внутренняя лягушка и что-то забулькало. Вода? Вон, и по спине капля прокатилась.

Дальше шли молча.

Обогнули парящий теплым паром колодец. Пар оседал на беленых стенах, покрывая ледяной бахромой все выступы, навесы, кованые фонари, затягивая серебристой паутиной изморози проемы собора, колокольни и бывшего дома митрополита.

Как совсем недавно узнал Богдан, Храм Матери-на-Воде получил это место не так уж и давно, лет тридцать назад, выдавив отсюда Храм Креста.

Или выкупив? Всякое болтали.

В полуподвале Богдан с мелочью проделали тот же ритуал, что и в прошлый раз. Послушница пыталась воздействовать на сундук магией, а Богдан изводил её подколками.

Впрочем, и в ответ получал изрядно.

Позже, когда разозленная послушница чертила разбавленной водою кровью свою подпись, Богдан неожиданно для себя брякнул:

— А вы Храм-то купили или отобрали?

И тут же мысленно проклял себя за длинный язык. Ментальников на стенах опять же видно не было, дурость свою на чужое влияние не спишешь.

Девица от вопроса вздрогнула, но подпись завершила.

Уставилась на Богдана глазами цвета реки и уронила:

— Не совсем.

А теху почудилось иное:

«И ты — вода».

Весна только начинала набирать силу, но солнце уже пригревало, да так рьяно, что Богдан снял куртку и повязал вокруг пояса.

Долго же он не был в Суздале.

Вдалеке на широком зеркале пруда девушка испытывала на прочность лёд. Посеревший весенний лёд казался ещё достаточно крепким, но тех знал, каким мог быть обманчивым.

Сердце сжалось, словно в тисках, когда девчонка пробежалась до середины пруда, оставляя за собой следы-озерца, рисуя ими на снежной поверхности забавные узоры. А потом вернулась на берег и натянула на босые ноги сапожки.

Только тогда Богдан облегченно вздохнул.

Два года минуло с их последней встречи. Юная послушница поднялась на пригорок и наблюдала, как медленно затягиваются лунки. А юный тех смотрел на Милолику и не узнавал.

Правду говорят, что девчонки после первых красок взрослеют активнее. Если с собой начал сравнивать, то за два года он успел только в рост вытянуться, и возвышался теперь над юной послушницей на две головы.

Будущая жрица тоже подросла, и напоминала точеную статуэтку. Ладную женскую фигурку, которая на столе у Наставника стояла. Владимир как-то поведал Богдану, что в годы юности из слоновой кости девицу вырезал. Кто и что не уточнил, но часто вертел в руках, в глубокой задумчивости. Объяснять причину охватывающей его в этот момент грусти Наставник тоже не захотел.

Солнце подсвечивало тело совсем еще юной девушки и силуэт четко вырисовывался, со всеми появившимися за это время изгибами и выпуклостями. Эти вот изменения, что произошли со строптивой послушницей, паренек оценил и покраснел. Ударил себя по лбу основанием ладони и смущенно крякнул.

Лика его в этот момент и заметила: скрестив руки на груди, встала в излюбленной позе, гордо задрав подбородок и слегка нахмурив брови.

— Надо же, кто к нам пожаловал, Сундукович из той самой Кладовки! Давненько ты к нам не хаживал!

— Вижу, запала ты на меня, раз помнишь и счет времени вела! – фыркнул в ответ Богдан и сощурился на солнце.

— Вот ты дурной. Нужен ты мне больно! — Лика сделала вид, что ее такое предположение не трогает, но Богдан успел заметить, как девчонка топнула ножкой.

Богдан подтянул лямку котомки, переброшенную через плечо, оттер тыльной стороной ладони нос и приосанился. Упускать такой случай не хотелось:

— Научилась ли незрелая ведьма новые фокусы показывать?

Девчонка вмиг взвилась, раскраснелась, словно вышитые на груди грозди калины, и прошипела в ответ что-то нечленораздельное. А потом, вспомнив, что по статусу ей проявлять эмоции не положено, вновь приняла царственную позу, но пунцовые щеки выдавали Милолику с головой. Окинув теха уничижительным взглядом, отметила про себя, как нелепо весит куцее исподнее без рукавов и пуговиц на худых плечах, и, поведя бровью, состроила на губах едкую улыбку.

Челка теха, задиристая и длинная, бесила Лику больше всего и еще смешливые, раскосые глаза, опушенные ресницами. Такими же густыми, как у одной из послушниц. Можно было кучей спичек длину измерить.

— Это кого ты тут ведьмой назвал, щуплый техник! И запомни, невместно жрицу ведьмой называть. У жриц сила божья, не чета обыденной магии.

Богдан пожал плечами. Божья, мажья, — для него всё равно, он тех и работает руками и головой, математикой и экспериментами, а не ритуалами и непонятными силами.

— А ну-ка показывай, что в сумке своей на этот раз принес! — белобрысая девчонка шагнула в сторону Богдана и рванула котомку за лямку. — И почему сумка простецкая? Что, закончились сибирские сундучки?

— Всё нормально с сундуками, делаем сколько надо. Слышь, гремят? — и Богдан дернул лямку.

На дне сумы сложенные аккуратно сундучки покачнулись и стукнувшись боками, загремели.

— Показывай, – девчонка продолжила тянуть лямку на себя, пытаясь стянуть котомку с мальчишеского плеча и заглянуть внутрь. Богдан никогда ранее руку на девчонок не поднимал, но в ладошках так зудеть стало, что стало невмоготу.

— Кто тебя, ведьма, воспитывал! – отпрянув от настойчивой юной жрицы, Богдан со всей силы, мотнул плечом и вырвал лямку из цепких пальцев.

Девчонка смешно наморщила нос и завизжала тоненько и тихо. Никто б в округе не услышал, а у юного теха уши заложило.

— И это все что ты умеешь, Милолика? Пффф… – Богдан выудил из заднего кармана гаджет, который подарил отец на великий праздник и проделав пару манипуляций, развернул экраном в сторону с интересом наблюдавшей за ним девчонки. Та подошла поближе, забыв о временных разногласиях и выхватила телефон из рук теха.

— Какие милые! Как их достать из этой коробочки, Щуплик-техник?

Богдан озадачено смотрел на переменившуюся в облике Милолику, в этот момент девчонка и сама напоминала пушистого котенка. Светлые пряди, что выбились из тугой косицы, топорщились и светились на солнце. Парень даже пропустил мимо ушей обидное прозвище, которым белобрысая наградить его успела.

— Верни телефон, еще чудо покажу, — получив гаджет в руки, Богдан наставил его на белокурую девочку и сфотографировал, а потом вновь протянул его Милолике. — Смотри, я тебя поймал!

Вечером этого же дня, Милолика на цыпочках прокралась в комнату к Настоятельнице. Маетно на душе было и тепло. Поделиться впечатлением к родной матери пришла, прежде, чем к другим послушницам в келью вернуться. Но беседа не заладилась.

— Храм не место для криков и шумных шкод, дитя моё, — Устинья выговаривала дочери за очередную ссору с юным техом, – Ваши вопли могла услышать Великая…

— Но, мама! Он сомневается в моих способностях, и я должна была доказать!

— Миру не нужны доказательства — миру нужна твоя уверенность! — Настоятельница положила руку на вздрагивающее плечо девушки, пытаясь ее успокоить. Милолика с трудом сдерживала слезы, кусая губы, но рыдание вырвалось наружу.

— О вас судачат девицы по углам разное, ни к чему это. Мать-на-воде прослышит, не минует беда. Не жалует она мужчин и тем более таких простаков и техов!

— Зато жалует всякие теховские штучки! — не сдержалась Лика, но тут же стыдливо потупилась, встретившись с осуждающем взглядом настоятельницы.

Устинья поправила ниспадающий на грудь край апостольника, перебрала пальцами четки, чтобы совладать с эмоциями. Несдержанность Милолики очень расстраивала, но мать списала это на приближающиеся по календарю дни красок.

— Но ты же знаешь, что я права, — Лика не унималась: — Мать работает с «Фаб и Факторами». Богдан и другие приносят в Храм сундуки и новые поделки. Зачем это ей?

— Если «Ф/Ф» доставляет в Храм что-то нужное, это не твоего ума дело! Просто знай, что у техов есть способности, которые нужны Храму, — сквозь зубы признала Устинья.

— Так почему тогда Богдана не оставить при Храме, чтобы Мать мое общение с ним могла одобрить? Я могу внутрь его заманить, делов-то… Ведь, кто в Храм войдет, при нем и останется!

— Нет, Богиня не примет простеца! И вообще, иди делом займись, не заглядывайся на парней, рано тебе. Когда твоё время наступит, я сама найду тебе парня на одну ночь. И ты принесёшь свою дочь Матери, как я… — тут Устинья осеклась, и перебирая четки, забормотала ритуальную фразу про оставшихся в храме:

«Кто в Храм придёт, во Храме и останется.

В Храме безопасно, как в сибирском сундуке. Все верны. Никто не предаст.

Вода всё смоет.»

Месяцы шли за месяцами, годы… годы тоже не задерживались. Богдан регулярно катался в Храм-на-Воде, то с большими заплечными сундуками, то с неприметными котомками через плечо, с парой крошечных сибирских сундучков внутри.

Служба такая.

Хватай и беги!

Года уж три убежало.

Иногда и самому Богдану хотелось кое-что схватить и убежать. Точнее, кое-кого. Но признаться даже самому себе в этом? Он не дурак, он — тех. А у теха главное — голова, разум, расчёт.

Он и жрица? Это деление на ноль. Квадратный корень из минус единицы. Бесконечно мнимая величина.

Да ещё отец зудит.

Хороший, мол, Храм клиент, много интересного берёт, а иногда такое заказывает, что сами техи бы и за жизнь не надумали изобретать. Неизвестно, зачем это такой молодой богине как Мать-на-Воде, но нужно.

И круглым золотом платит, и лунным серебром, и даже кровь диких драконов иногда в крошечных пузырьках Богдан возил. Знал бы кто из архимагов, самолет в полете бы остановил и вежливо в иллюминатор постучался.

Делись, мол, курьер-тех четвертого ранга, не нужна тебе совсем эта безделица, и Наставники твои тоже без неё обойдутся. Жить ведь так просто, когда нет у тебя пары глотков драконьей крови, верно?

Ну как тут не согласиться, когда висишь в десяти верстах над землёй недвижно. А в соседнем кресле, от пассажира, кстати, освобожденном, со всем удобством расположился, допустим, Руман Экорский и кофе пьет, прихлёбывая из чашки бывшего креслевладельца.

А того уже и не слышно, визжать перестал, задохнувшись по пути к земле.

Очень весомый аргумент и слова правильные.

Но — свезло. Не узнали.

Или, что вероятнее, Наставники сами с поклонами возили драконью кровь Экорскому. Чтобы не затруднял себя ненужными полётами и не мешал авиасообщению российскому.

Тут ведь дело такое — техам привычно голову склонять. Спина не переломится. Зато жив Сибирский анклав и живёт по своим законам.

Техам и простецам привычно, а вот Божествам…

У Божеств всё иначе, так говорил Наставник и Богдан ему верил. Кому и верить, как не отцу родному?

В общем, катался. Возил. Молиться даже пробовал, но так и не выбрал кому именно. Не Матери-на-Воде же?

Один раз даже тайком сходил в Храм Креста, подивился на богатое золотое убранство, сжёг свечу и поспешил уйти. Давило там недоброе и в голове что-то зашевелилось.

Нет, не волосы.

Наверное и зря сходил.

Через месяц случилась особая поставка. Наставник, Богдан и четверо старших охранников из СБ «Ф/Ф» отправились в долгий путь из Новосиба в Суздаль.

А при них — здоровенный сундук, закутанный в простую дерюгу и обитый деревянной клетью. Промышленный образец, экспериментальный принтер совместного сибирско-гонконгского производства. Все бумаги выправили, честь по чести. Даже охранник один был, морда узкоглазая, из гонконгского филиала. Хороший парень, веселый, по-русски балакал и руки все в мозолях. Работящий, значит, тех.

Очень секретный принтер, сундук весь затейливыми печатями покрыт, от силы светящихся, — это Богдан подглядел. А десять кило супертермита, которые проводами и детонаторами всякими обвязали и внутрь осторожно уложили, лично привёз из Забайкальска.

Ехали долго, недели две. Время не экономили, на перекладных перекладывали, неторные дороги торили, пьяными дорогами не брезговали.

Даже два перелета на кукурузниках сделали, на север и на юг.

Но к началу третьей недели до места назначения и добрались. Середина апреля, на полях зелень голову поднимала, снег сошёл и лед на берегах рек последние дни доживал, тая под весенним солнцем и осыпаясь со стеклянистым шорохом в воду.

Сундук к Храму доставили, рабочие в спецовках выгрузили обшитый холстом и деревом ящик из фургончика, а до того из машин сопровождения выбрались охранники, да и Богдан с отцом.

Отец принарядился.

Привыкший к пикировком с мелкой язвой Богдан тихонько уронил:

— Ты надел все лучшие одёжки разом.

Отец погрозил пальцем и расстегнул добротное шерстяное чёрное пальто с расшитыми серебром обшлагами. Из-под того блеснуло золото и камни.

Заскрипели кованые ворота.

Впервые на памяти Богдана их распахивали. Но и повод какой! Уважаемый человек приехал. Хоть и тех безбожный, но с секретным принтером. Наверное чтобы правильно секретные молитвы печатать. Или по какой иной причине, Мать его знает!

Наружу вышли пара местных охранников в белопенных мундирах, три послушницы, одна другой краше и величественнее. Последней семенила одетая в длинный, шитый красным и голубым, сарафан Милолика.

Богдан примерил к ней привычное: мелочь. Но нет, едва на полголовы ниже, и в местах нужных хороша, сарафан подчёркивал.

Наставник вступил во двор Храма, пара охранников несли короб, двое приглядывали позади — нет ли лишних людей или машин на улице, не глазеет ли кто праздно, дожидаясь крепкого теховского кулака.

Ну и Богдан двинулся следом за отцом, краем глаза кося на такую взрослую мелочь.

Шли привычным путём — мимо широкогорлого колодца, по весенней поре ничем не удивившим, в арку под переходом, а дальше — прямо, к центральному крыльцу с галереей, на которой высилась фигура Настоятельницы, вся в синем, белом и речном.

Пришли. Остановились.

Изо всех щелей полезли чады и домочадцы, то есть послушники, послушницы, аколиты, жрицы… да Мать их знает какие у них тут ранги, — подумал Богдан и покосился на почти взрослую женскокрасотку. Лоб той украшали четыре побелевших шрама.

— Ты уже жрица или ещё нет? — шепнул он тихо.

— А ты тех или уже нет? — огрызнулась та.

Ну язва, что взять.

Тем временем гости выстроились в каре вокруг ящика, вперед выступил Наставник, поклонился и произнёс:

— Наставник седьмого ранга, Вельемир из Братиславска. Сопровождаю ваш заказ — новейший принтер от «Фаб и Факторы». Имею честь просить вас принять заказ и убедиться в оговоренной…

Он умолк.

Настоятельница молчала, прикрыв лицо ладонью, а другую руку держа у сердца.

Отвернулась.

Сделала шаг, другой во внутренние покои и замерла, не в силах уйти и не имея сил остаться.

Внешняя стена взорвалась.

Возведенный из простого белого кирпича забор рухнул в пяти местах сразу. Обломками кирпичей посекло многих, взрывы повалили почти всех. Люди завопили в страхе и ужасе, некоторые ползли прочь, оставляя на серой земле темные полосы.

На ногах остались стоять лишь Наставник, два теха-охранника, пара местных бойцов и две жрицы постарше.

Нет.

Три теха-охранника, как машинально отметил Богдан, падая за ящик и утаскивая туда же мелочь.

Узкоглазый трудяга уже летел в сторону проломов, расшвыривая перед собой что-то блесткое и острое.

Ярко полыхнуло, ударил столб света. С громкими хлопками с той стороны забора зажглось ещё десятка три сияющих столба поменьше и сквозь проломы полезла тяжелая пехота, завернутая в свет и с пылающими крестами на панцирях.

Наставник упал на одно колено, в его руках возник штурмовой пистолет с непривычно толстым стволом. Он яростно выплевывал снопы пламени, пара панцирников отлетела в груды кирпичей и уже не двигалась.

Ещё трех свалили общими усилиями местные: жрицы ставили бликующий как река под солнцем щит, а охранники в изгвазданнвх грязью мундирах выпускали из рук тонкие и стремительные серпы.

Узкоглазого зажали в углу. Трое нападавших грамотно давили его, подставляя под острое железо сияющие щиты, а сами ловко орудовали короткими глефами.

Остальные панцирники прорвались во двор, собрались в плотный строй и их столбы слились в единое сияющее золотом полотнище.

Посередине стоял гигант, на две головы выше самого Наставника.

— Что, ведьма, доигралась с техами? — завопил паладин. — Мало тебе было места при мелкой астральной пакости? Захотела большего? Но не тебе, слуге темной твари, тягаться с воинами Истинного бога!

Сияющий строй сделал шаг, другой, и медленно двинулся вперед, прямо к Богдану.

— Ты и твоя тварь нарушили Высокий Конкордат, — рявкнул гигант безмолвно стоящей Настоятельнице. — Теперь вас осудят, а мы… а мы вернем себе Крест! — и он обвел сияющей рукой белокаменные строения вокруг.

Строй захватчиков пыхнул золотом, золотой вал прокатился через двор, отбрасывая защитников. Иных и переломал.

И тут пришла сила Настоятельницы. Мощная, как прилив, неостановимая как бег реки, сила залила двор и надавила на сияющий золотом строй.

Тот остановился. Попятился.

Наставника бросило недалеко от Богдана. Десяток шагов, но сейчас, посреди буйства сил, всё равно что месяц пути.

Отец попытался Богдану что-то сказать. Но лишь хрипел и дергался. Тогда скрутил пальцы и как бы потянул ими что-то в разные стороны.

А гигант орал:

— Твоя сила ничто против Истинного! Мы следили за тобой, ведьма, и мы знаем… — захрипев от чудовищного усилия, шагнул вперёд, продавливая силу Настоятельницы и таща собой весь строй.

Отец дергался и пытался показать что-то на руках.

— Ему нужны макароны? — неверяще просипела мелочь, придавленная Богданом. — Такой же дурной как и ты.

— Что?! — и Богдан скатился с девчонки. — Извини.

— Твой этот… тех-жрец просит макароны… читаю по губам.

И Богдан вспомнил.

Месяц назад. Пакет из Забайкальска и отец, обвязывающий его детонаторами. Пошутил тогда, мол, готовлю макароны к яркому празднику.

Богдан обернулся к орденцам. Они шли вовсе не к нему, Богдану, а к ящику, надеясь заполучить… ту хрень, которую техи и привезли.

Срывая ногти и ломая дерево, Богдан принялся освобождать сундук.

— Ты… ты чего? — изумленно прошептала Милолика. — Бежим! Я поставлю щит, я умею ставить щит… — добавила неуверенно.

— Ставь! — отломив деревяшки, Богдан мелким кривым ножом, непременным инструментом любого курьера, взрезал холстину. Запустив обе руки в разрез, нащупал контактные площадки. — Ставь!

И она поставила.

Встала, раскинула руки, закрыла собой безумного мальчишку-теха, не сомневаясь в своей и его скорой гибели.

И так стояла, держа перед собой тонкий, трепещущий как флаг на ветру, зеркальный щит.

Одоспешенные бойцы Ордена Креста прорвались к сундуку, снеся по дороге Милолику, и выдав несколько ударов Богдану. Но — поздно, сундук уже пылал так жарко, что плавились каменные плиты.

А мгновениями позже из широкого колодца неспешно поднялась водяная фигура,выше домов, выше деревьев, выше самого неба, как показалось на миг Богдану.

Встала, заглянула во двор, уперла взгляд в яркую золотую букашку, что стремительно убегала, бросив воинов с крестом на броне…

И всё закончилось.

Богдан потерял сознание от боли в обожжённых руках. А Милолика упала рядом и обхватила его руки своими, покрытыми водой. И заметно светящимся даже на ярком солнце.

Лазарет был заполнен ранеными, и с дальних коек, ближе к смежной палате для сестер, слышались стоны и вскрики.

Богдан понимал, что его раны не такие глубокие и опасные, раз положили ближе к середине. Но болели они так сильно, что хотелось выть и плакать, но держался юный тех, только губы до крови прикусывал и глазами по палате рыскал. Превозмогая боль, привстав, опираясь на локти, Богдан высматривал на койках белокурую девушку. Он отчетливо помнил, как Милолику вносили вместе с ним в лазарет при Храме. Она еще ворчала и цеплялась к нему словами. Велела не слушать «дурака безмозглого» и лечить щуплого первым.

— Дамы, вперед! — шутила, сжимая зубы, морщась от собственной боли. Это вечное желание быть круче и сильнее задевало и восхищало юношу. И вот пропащая появилась в проеме: изящная, хрупкая, нежная. Исцелившиеся каким-то волшебным образом. Где он в этот время отсутствовал, Богдан не мог вспомнить. Удостоверившись, что с «врединой» ничего не случилось, Богдан обессиленно свалился на подушки.

Справа от входа несколько комнат: процедурный кабинет для лечения небольших ранений и болячек, туалет с умывальником и ванную. Отдельный закуток — кладовка для сменного белья и лекарственных средств. Милолика спешила оттуда, неся в подоле несколько баночек со снадобьем. Разделение на палаты в больничном крыле отсутствовало, все лежали вместе, независимо от пола и характера ранения. Свалив на постель, в ноги Богдану колбы с пузырящейся жидкостью и банки с травами, Лика кинулась к ширме и отгородила койку с Богданом с той стороны, где столпились послушницы и сестры.

— Ты цела? — пересохшими губами прошептал юноша и благодарно кивнул девушке, когда та провела над его ртом руками. Маленький трюк и на губы упали дождевые капли.

— Пока ты был без сознания меня успели на ноги поставить, — Милолика убрала со лба Богдана челку и ласково провела тыльной стороной по его щеке.

— Не помню я такого, чтобы сознание терял! — Богдан поймал руку девушки и потянул на себя. — Врешь ты все, ведьма! Такие воины, как я в обморок не падают и любую боль вытерпят!

Нравилось ему с девушкой ссориться, наблюдать, как на одно только слово, реагирует Милолика и теряет невозмутимый и заносчивый вид: щеки девушки начали румяниться, носик в милых веснушках ­морщиться, а глаза метать искры.

— А давай проверим! — Милолика вырвалась и схватила ближайшую колбочку с мутной жижей, вытащила тугую крышку зубами и шепча какие-то заклятия, задрала майку у парня на груди и вылила снадобье юноше на рану. Как он смог сдержаться, чтобы не заорать, Богдан не ведал. Стиснул зубы и прошипел ругательства, да такие, что Милолика еще пуще покраснела.

— Дать бы тебе по заду, чтобы так больше не делала! Криворукая!

— Ноешь похуже девчонок! – прошипела Лика и склонилась, чтобы подуть на рану. Боль быстро утихла и когда девушка отстранилась, Богдан заметил, как края раны стали затягиваться буквально на глазах.

— Шрам останется. Но будет тебе метка, как у настоящего мужчины. Дома похвастаться чем будет, — Лика смотрела на возмужавшего за год юношу, похорошевшего, раздавшегося в плечах. Скользнула глазами вверх, к волевому подбородку, красивой форме губам и тут же отвела взгляд встретившись с его лукавым взором.

За парочкой издалека наблюдали Наставник с Настоятельницей, замерев на пороге. Так уж вышло, что они почти друг за другом вошли в лазарет, чтобы проведать своих подопечных.

Устинья хотела уже к дочери кинуться, заметив, как молодые друг с другом милуются, но на пороге столкнувшись с Наставником юноши, придержала Владимира за руку и поманила за собой.

— Позже вашего протеже навестите, дело более важное и срочное обсудить нам нужно!

Втолкнула Настоятельница Владимира в ближайшую келью, прежде убедившись, что та пустует и, оглянувшись в коридор, нет ли кого случайного, захлопнула за ними дверь.

Приглушенный свет в келье, треск свечей на столе, Устинья сорвала с лица маску, в которых служители Храма ухаживали за ранеными, и развернулась в сторону ошарашенного Владимира.

— Ты?!

— Я. И, надеюсь, понимаешь почему я стою здесь перед тобой!

Владимир отрицательно мотнул головой.

Устинья за долгие годы изменилась. Острее черты стали, тени под ресницами сгустились, глаза мудростью и усталостью подёрнулись, а некогда восхищавшие его тяжелые пряди волос под апострофомом были спрятаны. Но голос остался таким же чарующим. Вкрадчивым, обволакивающим.

Владимир шагнул было в сторону женщины, забывая о ее статусе.

Настоятельница руку вперед властно выставила и остановила мужчину на полпути.

— Подопечного твоего подлечим, и ноги, чтобы его тут больше не было! — потребовала Устинья.

— Чем тебе Богдан не угодил?

Устинья бровь одну приподняла и окинув Владимира презрительным взглядом, процедила:

— Парень может не плохой, но Милолике не пара! Не по нраву мне их общение! Да и Мать-на-воде такой союз не одобрит!

Владимир почесал затылок, на этот случай у него было свое мнение. Некогда Богиня и его жизнь изменила, не дав возможности поговорить с укрывшийся в стенах Храма послушницей.

— Стоит ли у детей отнимать то, что нам с тобой испытать было не суждено? Ты от меня в Храм сбежала! Стенами и условностями отгородилась. Не дождалась…

— Чего я точно не ждала, так новостей, что у тебя сын от другой женщины! Ты уехал к другой семье, нянчить не нашего ребенка, меня брюхатую бросил, и только в Храме я смогла найти утешение.

Владимир ошарашенно смотрел на Устинью, не понимая, о чем речь.

— Что смотришь? Да, Милолика наша дочь! И я не позволю, чтобы кровосмешение произошло! Забирай Богдана и уезжайте. Немедля!

В келье наступила тишина, слышалось лишь потрескивание свечей.

— А я еще подумал, кого мне по характеру напоминает это дитя… Она прекрасна! У меня есть дочь. Боги мои… — Владимир запустил пятерню в волосы, схватил себя за чуб, потрепал и отпустив, с силой рассек ладонью воздух.

Устинья схлестнулась взглядами с некогда любимым мужчиной, и промолвила:

— Милолика родилась в Храме и принадлежит только Храму. Кто в Храм придёт, во Храме и останется. Вода всё смоет.

— Глупости ты говоришь, Устиньюшка… Сын мне Богдан, верно ты сказала. Но и… не сын. Не моей крови он. Другу умирающему обещал парня на ноги поднять. Долгая история и не наша.

— А что наше в таком случае? — Устинья пыталась унять поднявшиеся в душе чувства. Столько всего было неверно расценено, упущено и безвозвратно утеряно.

— Простецам и техам в Храме не прижиться…

— А мы попробуем!

Наставник рванул на груди богатые одежды, артефактные и золотом шитые, и сорвал с цепочки, болтающейся на шее маленький плоский сундучок, изящную шкатулочку. Тонко и умело сделанную, дорогую, светящуюся от вложенной в защиту силы. В таких только межгосударственные секреты возить, настолько она была защищена.

Встал на колено перед изумлённой Устиньей, и протянул Настоятельнице открытый сундучок.

Перевела Устинья растерянный взор с лица Владимира на недра шкатулки, на два кольца, самодельных, грубоватой выделки и бровью даже не повела, глазом не моргнула.

Изделие было уникальным, но заметно, что кузнец был не очень опытен. Узор на украшениях был настолько искусен, что Устинья невольно языком причмокнула. Но тут же осерчала на стоявшего на коленях Владимира, представившегося недавно всем, как Вельмир. Вновь в ее душу закрались сомнения.

— Ты чего удумал, старый?!

Устинья с размаха ударила старого знакомца по лицу.

От силы этого удара, упал на бок Владимир и выронил шкатулку. Кольца раскатились в разные углы темной комнаты.

Владимир молча встал, отряхнулся, и схватив с одного стола подсвечник, принялся колечки искать, проявляя удивительное терпение и спокойствие. Ни звука не проронил простец, пока искал обручальные украшения. А собрав оба, отбросил в сторону дорогую шкатулку.

Вновь опустился на колено перед Настоятельницей Храма и протянул кольца уже на ладони.

Устинья размахнулась для нового удара… и вдруг погладила Владимира по лицу. И произнесла устало, но тепло:

— Ну ты и дурачок наивный, Вельемир из Братиславска.

Тот молча и твёрдо смотрел.

Устинья качнула головой, прижав ладонь к щеке мужчины.

— Хотя нет, какой там Вельемир… Каким был, такой и есть, Вовка из Сосновки!