Санитарка

Я просто мою полы. Это получается у меня лучше всего. Ясное дело, помыть полы в больнице ­ это не то же самое, что вы моете у себя дома, а я знаю, как это делать, поэтому мне и доверяют. Когда приходят прибирать к нам в палату, попрошу, бывает, швабру. И санитарке легче, и мне приятно делом заняться. Тяжело жить вот так в больнице, я-то жизнь активную провела: и крутилась, и работы меняла, и до своих лет вот дожила всё такая же бодрая! Раньше я мыла в детской больнице. Старый корпус, немного дальше, на холмике, а за ним уже новые здания. Сейчас его, я слыхала, закрыли – аварийное здание стало. А ведь ещё когда я там работала, надо было крышу подлатать! И трещины пошли по стенам, помню, задувало в них, сквозняки ходили страшные, и ветер, бывало, выл. Воды и отопления, бывало, по долгу не водилось, да и проводка старая не тянула уж современные приборы. Ой, как мы только не взлетели там все от замыкания! А здание-то было добротное, в свое время украшение, небось, города. Весь корпус из красного кирпича, а над окнами ­ мне всегда это нравилось ­ арочки с белыми кирпичиками, а над входом кирпичиками выложен год «17…». Вот такая старая больница была, все войны она простояла. А дальше на холмике, чтобы с дороги не видно было, маленькое кладбище: раньше если кто в больнице умирал, там и хоронили. Есть совсем маленькие могилки, да что и говорить, там и мой дитёнок лежит. Никто уж к нему не приходит… а больше у меня детей не было. Вот и полюбила потому детскую больницу. Это сейчас все мамы стараются с детками вместе в больницу лечь, а раньше как-то легче к такому относились. Все работали, всем некогда… И лежали многие детишки одни, приглядеть за ними только я и могла, и стала подмечать, смотреть. Когда смотришь, много чего видишь.

Бывает, идёт уже ребёнок на поправку. Днём шалит, играет, а к вечеру становится ему хуже. И жар тебе, и тошнота, и страшно смотреть на это дитё. Ночь так отмучается, пока не уснёт, а утром уже всё прошло. Только смотрит тогда ребёнок как-то косо, и больше всё молчит, а если начинает проказничать, то без смеха.

Зашла я как-то так ночью больного ребёнка проведать. Слышу: на кровати стонет, мучается от жара девочка, глазки закрыты, но голова по подушке туда-сюда мечется. А над ней стоит точно такая же девочка, только очень спокойная, и смотрит как та на кровати корчится. Подняла тогда на меня та, вторая девочка взгляд. Ничего не сказала, только пальчик так к губам поднесла ­ т-ш-ш-ш! И улыбка исподволь, косая у неё вышла.

Утром к девочке той пришли мама с братиком. Смотрят ­ лучше ей, мама рада, а братишка нахмурился, сестру недоверчиво рассматривает, и говорит маме: «Мама! Это не Катя, это чужая девочка!». Мама сразу: «Что ты говоришь, как не Катя? Ты что, сестру не узнаёшь, забыл, какая она?». Мальчишка на своём стоял и подменную сестру признавать не желал, только мама его уговорила, что глупости это всё. Забрали девочку ту тогда домой. С улыбкой взяла она мамочку за руку, да только как на выход они пошли, обернулась ко мне и пальчик к губам приставила: т-ш-ш-ш!

Рассказала я тогда и медсёстрам, и врачу, что я видела. Как двойники в палаты приходят и как детей подменяют! но кто ж мне поверит? Врач сказал: «Вы просто мойте полы, а пациенты ­ это не по вашей части». Ну что ж, я и молчала, пока в один день не легла женщина с совсем маленьким мальчиком. Он плакал и плакал, а она его качала и качала, ночь не спала. Вижу: плохо ребёнку, тот самый опасный жар. Если выпустит его мама из рук сейчас ­ навсегда потеряет. Вспомнила я один способ, который ещё бабка моя покойная в селе делала. Всё это якобы и со мной проделывалось, и со всеми младенчиками, но я, конечно, только по рассказам старших это всё помнила Я тогда к маме той подошла, пока никто не видел, и говорю: «Хочешь дитё спасти?». Она кивает, а лицо всё в слезах. Мамы, они на всё порой готовы пойти, даже на то, чего сами понять-то толком не могут. В общем, повезло, что мама сговорчивая попалась. Мы условились, и ночью, как малыш уснул, открыла я специальным ключом окно на первом этаже и вышла на улицу. Мама взяла малыша и через открытое окно мне передала, а я ей взамен в ладошку - несколько монеток. Унесла я дитё и другим путём потом в палату вернулась. Так мы нечистую силу обхитрили: ребёнка вроде как продали, чтобы они не могли забрать.

Наутро поднялся гам: что это я себе позволяю ночью детей из окон передавать? Я всё, как могла, объяснила, но не поняли врачи «бабкиных забабонов». Вот за это-то и уволили меня, а я не горюю: главное, что малыш тот на поправку быстро пошёл.

Но не понравилось нечистым, что их так обманули. Знаю я, что они за мной смотрят. Здесь, в больнице, полегче. Дома невмоготу было: и скреблись под дверями, и шкафчиками хлопали, и посуду ломали. Хорошо, что меня в больницу забрали, а то дома, ежели бы со мной что случилось, только через месяц бы нашли. Потому и не хочу выписываться, хотя не помогают таблетки от их шорохов и скрежетов, и хоть глаза мои уже плохо видят, их-то я вижу, всё время попятам, в углу комнат. Вечно от них бегать не смогу, да и куда мне? Я ж не ведьма какая. Я просто мою полы.