Сантехник для нечисти

Пробуждение ударило по мозгам, как молотком по наковальне. Не будильником — тем давно было лень заводить, — а вот этим мерзким, липким ощущением: «опять понедельник». Я приоткрыл один глаз, пытаясь сфокусироваться на циферблате старых механических часов, что стояли на тумбочке ещё с университетских времён. Стрелки показывали 6:47.

«Семь ноль‑ноль», — мысленно округлил я, натягивая на голову край одеяла. Это был ритуал: дать себе ещё три минуты, чтобы не вскочить сразу и не начать день с раздражения. Три минуты — и уже можно считать, что проснулся цивилизованно.

Квартира дышала привычным утренним холодом. Батарея в углу едва теплилась, будто стеснялась выдавать больше тепла, чем положено по нормативам ЖКХ. Я потянулся к свитеру, брошенному вчера на край кровати, и нащупал в кармане ключи от машины. «Опять забыл положить на полку», — пронеслось в голове. Это тоже был ритуал — находить вещи не там, где оставил.

Поднявшись, я прошлёпал босыми ногами к окну. За стеклом — серый петербургский рассвет, будто разбавленный молоком туман. Внизу, у подъезда, уже топтался дворник дядя Гена с метлой. Он всегда начинал в шесть утра, будто боялся, что если опоздает хоть на минуту, город тут же погрязнет в мусоре.

— Ну и погодка, — пробормотал я, потирая затылок. Голова слегка гудела после вчерашнего. Не от выпивки — я не пью на выходных, — а от того, что уснул в неудобной позе, уткнувшись носом в раскрытую книгу про историю водопроводных систем. Да, я увлекаюсь этим. Нет, это не повод смеяться.

Кухня встретила меня запахом вчерашнего кофе. Чашка на столе, блюдце с крошками от печенья, ложка, забытая в раковине. Я открыл холодильник: там сиротливо ютились кефир в потрёпанной бутылке, полбатона с заветренной коркой, банка с маринованными огурцами, чьи корни уходили куда‑то в прошлое лето, и одинокий кусок сыра, завёрнутый в пищевую плёнку так тщательно, будто это был не сыр, а драгоценный артефакт. «Завтрак чемпиона», — подумал я с горьковатой усмешкой, доставая сковороду.

Пока грелась яичница, я попытался найти чистые носки — задача, которая всякий раз превращалась в отдельное приключение. Перерывая ящик в поисках подходящей пары, я обнаружил лишь носок с дыркой на пятке, второй — подозрительно пахнущий, видимо, пролежавший неделю в ботинке, и третий, который явно был не моим, отчего возник закономерный вопрос: откуда он вообще взялся? Вздохнув, я вытащил из шкафа свежие, только что из упаковки, и тут же подумал, что надо бы починить ящик — его крышка скрипела так, будто сообщала всему дому о моих утренних страданиях.

В зеркале над раковиной отразился человек с помятым лицом, синяками под глазами и волосами, торчащими в разные стороны. «Красавец», — констатировал я, пытаясь пригладить вихры мокрыми пальцами. Вода капала с рук на футболку, оставляя тёмные пятна, но я не обращал внимания — привычка не замечать мелкие бытовые неурядицы выработалась давно, ещё со времён студенческого общежития.

Пока кофеварка булькала, я сел за стол и уставился в окно. Мысли крутились вокруг работы, наплывали одна на другую, смешивались с бытовыми заботами и тревогами. Надо бы заплатить за интернет, пока не отключили, позвонить маме — она вчера волновалась из‑за моего кашля, да и кран на кухне опять начал подтекать, а это значит, что вечером вместо отдыха придётся вооружаться разводным ключом и вспоминать, где лежат прокладки. А ещё сегодня точно заставят чинить тот подвал без наряда — я уже чувствовал это нутром сантехника, которое редко ошибается в таких прогнозах. Начальник ЖЭКа, вечно хмурый дядя Миша, посмотрит на меня своими рыбьими глазами и скажет: «Миша, ты молодой, тебе и ехать. Там подвал сырой, как твоё настроение». И я поеду, потому что кто‑то же должен это делать.

Я вздохнул, отхлебнул кофе — он оказался слишком крепким и чуть горьковатым, как моя утренняя философия, — и оглядел квартиру. Она была маленькой, но родной: диван с продавленным сиденьем, на котором я провёл не одну бессонную ночь за чтением; книжная полка, забитая справочниками по сантехнике и потрёпанными романами, которые я перечитывал раз за разом; на стене — карта Петербурга, где я отмечал места, куда ещё не доехал, — пока их было больше, чем посещённых; в углу — пыльный фикус, который я поливал раз в месяц, но он всё равно жил, будто демонстрируя мне пример стойкости перед лицом небрежения.

На стене тикали часы. Их мерный стук смешивался с шумом проезжающих машин, далёкими гудками пароходов на Неве и криками ворон, что кружили над крышами, будто обсуждали последние городские сплетни. Петербург просыпался, а я всё ещё пытался понять, как втиснуть в этот день хотя бы каплю радости. Может, купить по дороге пирожок с капустой? Или всё‑таки попробовать заговорить с той девушкой из цветочного ларька, что каждый раз улыбается, когда я прохожу мимо?

Подготовка к выходу превратилась в привычный ритуал. Я натянул джинсы, футболку и старый свитер, который ещё бабушка связала. Он был колючим, но тёплым, и это главное. В прихожей зеркало показало мне человека, который выглядит так, будто только что выбрался из подвала: волосы — как после урагана, глаза — полусонные, выражение лица — «я не хочу никуда идти». Но идти надо.

Машинально проверив карманы, я убедился, что ключи от машины на месте, кошелёк с парой купюр и кучей скидочных карт не потерялся за ночь, телефон хоть и разряжен наполовину, но всё ещё был со мной, а пропуск на работу, потрёпанный, но действующий, лежал там же, где и всегда — во внутреннем кармане куртки. Всё на месте.

Перед выходом я обернулся на квартиру. На секунду показалось, что в углу что‑то шевельнулось — тень, блик, игра света? Но когда я присмотрелся, там ничего не было, только старый стул да вешалка с пальто. «Показалось», — решил я и, махнув рукой на свои фантазии, вышел в серый утренний Петербург, ещё не зная, что сегодня моя жизнь изменится. Но не из‑за работы, не из‑за протечки и даже не из‑за начальника ЖЭКа. А из‑за куска чугунной трубы, которая ждала меня в подвале старой хрущёвки, будто специально подстроив свой обвал именно на этот день, именно на мой приход.

Дверь подъезда хлопнула за спиной, выпуская меня в промозглую петербургскую сырость. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопными газами и чем‑то неуловимо осенним, хотя на календаре ещё красовался август. Туман, будто ленивый кот, растянулся над улицами, пряча фасады домов и заставляя фонари светить тускло, словно сквозь марлю.

Я поёжился, глубже засунул руки в карманы и зашагал к парковке, где сиротливо стоял мой старый «Логан» — верный, но видавший лучшие дни. Его серый кузов покрывали мелкие царапины, будто шрамы от битв с городскими бордюрами, а на лобовом стекле красовалась трещина, которую я всё собирался заклеить, да так и не собрался. «Ну, дружище, — похлопал я машину по крыше, — сегодня опять в бой».

Завёл двигатель — тот заурчал, как старый кот, которому не терпится получить свою порцию сметаны. Печка работала через раз: то обжигала жаром, то вдруг решала устроить арктическую экспедицию, обдавая ледяным воздухом. Я повернул ручку регулировки, постучал по панели — помогло: из дефлекторов наконец потекло что‑то похожее на тепло.

Выруливая со двора, я привычно отметил все «знаковые» места нашего района. У ларька с кофе уже собралась небольшая очередь — люди кутались в пальто и куртки, топали ногами, чтобы согреться, и нетерпеливо поглядывали на продавца. Пахло свежесваренным эспрессо и корицей, и на секунду я задумался, не остановиться ли, но кошелёк в кармане напомнил о своём скромном содержимом. «Пирожок потом, если успею», — решил я и двинулся дальше.

«Логан» покачивался на неровностях асфальта, будто старый моряк, привыкший к качке. Тротуар петлял между старых домов Выборгского района — серые фасады с лепниной, облупившаяся штукатурка, балконы, заставленные всем подряд: от старых велосипедов до цветочных горшков с чахлыми геранью. Где‑то наверху громко хлопнула форточка, и женский голос прокричал: «Витя, завтрак остывает!» В ответ донеслось невнятное бурчание, и я невольно улыбнулся. Всё как обычно. Всё по‑домашнему.

На проспекте Ленина движение уже сгущалось: автобусы, такси, спешащие куда‑то легковушки. Я влился в поток, стараясь держаться подальше от лихачей на дорогих машинах, которые норовили проскочить на жёлтый или подрезать в последний момент. «Логан», хоть и старенький, вёл себя достойно — послушно набирал скорость, плавно тормозил и даже не слишком громко рычал на подъёмах.

В пробке у светофора я опустил стекло, впуская в салон влажный воздух. Рядом остановился новенький кроссовер, из его окон доносилась бодрая поп‑музыка. Водитель, молодой парень в стильной куртке, крутил руль с видом человека, который точно знает, куда едет и что будет делать после работы. Я усмехнулся: «А я вот еду чинить чью‑то трубу, и план на день — не утонуть в подвале».

Светофор сменился, поток тронулся. Я включил радио — оно затрещало, нашёптывая что‑то про курс валют и пробки на кольцевой. Покрутив ручку настройки, поймал старую песню группы «Кино»: «Перемен требуют наши сердца…» — и невольно хмыкнул. «Да уж, перемен мне точно не надо, — подумал я. — Хотя бы стабильности».

Пока «Логан» полз по улицам, я снова прокрутил в голове рабочие заботы: тот подвал с гнилыми трубами, жалобы жильцов, вечно недовольный начальник. «Может, сегодня пронесёт? — подумал я с надеждой. — Может, Степаныч возьмёт этот вызов на себя?» Но внутренний голос, закалённый годами работы в ЖКХ, тут же ответил: «Ага, конечно. Ты же молодой, тебе и ехать».

Свернув на улицу Строителей, я наконец увидел серое здание конторы ЖКХ — двухэтажное, с облупившейся краской и вывеской, буквы которой давно потеряли первоначальный цвет. Парковка перед ним была почти пуста: ранние пташки уже разошлись по объектам, а опоздавшие ещё не подъехали. Я аккуратно припарковался у края, стараясь не задеть соседнюю машину — «Логан» и так уже имел пару свежих вмятин, не хватало ещё новых.

Выключил двигатель, послушал, как он тихо шипит, остывая, и хлопнул дверью. Машина ответила коротким писком сигнализации — будто сказала: «Удачи там, хозяин».

По пути к входу я снова огляделся. Город просыпался окончательно: дворники сметали листья, водители прогревали машины, в кафе напротив включили музыку — что‑то бодрое и иностранное. Всё шло своим чередом, всё было привычно и знакомо. И только где‑то глубоко внутри, под слоем будничных мыслей, шевелилось странное ощущение: сегодня что‑то произойдёт. Что‑то, чего я не могу предугадать. Но я отмахнулся от него, как от назойливой мухи. «Просто недосып, — решил я. — Просто понедельник».

И толкнул тяжёлую дверь конторы, направляясь к диспетчерской, где меня уже ждали заявки, начальник с хмурым взглядом и тот самый вызов в старую хрущёвку — с протечкой, с сырым подвалом и с куском чугунной трубы, которая предательски текла и требовала срочного вмешательства. Срочность же, в рамках работы нашего любимого ЖЭКа, определялась лишь оттенком красного лица начальника и уровнем громкости его криков. На реальные временные рамки, понятие «срочность» никак не влияло, поэтому несчастная труба ждала своей участи уже третий месяц.

Знакомый запах конторы ударил в нос: смесь пыли, старых бумаг, кофе из автомата и едва уловимый аромат масляной краски — видимо, на прошлой неделе красили лестничные перила. В коридоре было пустовато — большинство ребят уже разъехались по вызовам, оставив после себя лишь следы грязных ботинок на линолеуме да забытую кем‑то шапку на вешалке.

Диспетчерская находилась в конце коридора, за поворотом. Я подошёл к двери, на которой висела табличка «Диспетчер. Без стука не входить», и всё‑таки постучал — привычка с детства, будто это могло как‑то изменить отношение ко мне начальства.

— Входите, — донеслось изнутри, и я переступил порог.

В душном кабинете пахло сигаретами, хотя курить здесь было строго запрещено. Диспетчер, тётя Валя, сидела за столом, окружённая стопками бумаг, календарями с котятами и чашкой, на которой красовалась надпись «Лучшему диспетчеру района». Её пальцы порхали над клавиатурой компьютера, а взгляд метался между монитором и бумажными записями.

— А, Миша, — она подняла глаза, поправила очки на носу. — Как раз тебя ищу. Есть заявка, срочная. Протечка в хрущёвке на улице Сантьяго‑де‑Куба, дом 10. Подвал заливает, жильцы паникуют.

Я вздохнул. Улица Сантьяго‑де‑Куба, дом 10 — это тот самый дом с вечно сырым подвалом, где трубы вообще не меняли с момента постройки. Место знакомое: двенадцатиэтажная панельная громадина 70‑х годов, дворик с покосившимся турником и лавочкой, на которой вечно сидят бабушки с вязанием.

— Опять подвал? — уточнил я на всякий случай, хотя уже знал ответ.

— Он самый, — подтвердила тётя Валя, протягивая мне бланк заявки. — Первый этаж уже жалуется, что у них полы мокнут от сырости снизу. Говорят, вода под ламинатом так и хлюпает. Врут, конечно, но проблема действительно есть. Я взял бланк, пробежал глазами по строчкам: «Протечка в подвале, требуется осмотр и устранение». В графе «Ответственный» уже стояло моё имя, обведённое красным карандашом — видимо, тётя Валя заранее решила, кого пошлёт.

— Ну что, молодой да ранний, — подмигнула она, — тебе и ехать. Там, говорят, сыро, как в болоте, но ты же у нас крепкий, выдержишь.

Я только хмыкнул в ответ. «Молодой да ранний» — это уже стало моим неофициальным титулом в конторе.

Выйдя из диспетчерской, я направился к своему шкафчику, чтобы взять инструменты. По пути встретил Степаныча — тот как раз выходил из подсобки с ящиком запчастей.

— О, Мишаня, — он окинул меня взглядом, — вижу, уже получил своё задание на день?

— Угадал, — я открыл шкафчик, достал сумку с инструментами, проверил, на месте ли разводной ключ, прокладки, изолента — всё как положено. — Опять подвал на Сантьяго‑де‑Куба, 10.

Степаныч покачал головой, поставил ящик на стол и достал из кармана пачку сигарет.

— Ты это, осторожнее там, — сказал он уже серьёзнее, чем обычно. — Я в том доме в девяностых работал, ещё до твоего рождения. Трубы там гнилые, как старые кости. Один неосторожный поворот — и тебя обдаст кипятком или ещё чего похуже.

— Да я аккуратно, — я закинул сумку на плечо. — Всё по науке: сначала осмотр, потом диагностика, потом ремонт.

— По науке‑то по науке, — Степаныч закурил, выдохнул дым в сторону открытого окна. — Но ты всё равно смотри. И если что — сразу звони. Я в районе, если помощь нужна будет.

Его забота тронула меня. Степаныч всегда так — ворчит, ругается, а в трудную минуту первый придёт на выручку.

— Спасибо, Антон Петрович, — я назвал его по имени‑отчеству, что делал редко, только когда хотел показать искреннюю благодарность. — Если что, позвоню.

— Ладно, иди уже, — он махнул рукой, но в глазах читалась тревога. — И помни: лучше лишний раз проверить, чем потом героически спасать ситуацию.

Я кивнул, ещё раз проверил, всё ли взял, и направился к выходу. В голове крутились слова Степаныча: «осторожнее», «гнилые трубы», «сырой подвал». Обычно я относился к таким предупреждениям спокойно — работа есть работа, — но сегодня что‑то ёкнуло внутри, будто предупреждая: этот вызов будет не таким, как все остальные.

«Глупости, — одёрнул я себя. — Просто нервы из‑за понедельника».

Но странное предчувствие не отпускало, пока я шёл к своему старому «Логану», заводил двигатель и выруливал на дорогу к улице Сантьяго‑де‑Куба. Где‑то там, в тёмном сыром подвале, меня ждали трубы, протечка и целый день возни.

Дорога до улицы Сантьяго‑де‑Куба заняла чуть больше получаса — утренние пробки в Выборгском районе никуда не девались, даже в понедельник. «Логан» послушно полз в общем потоке, изредка подёргиваясь на неровностях асфальта, а я разглядывал знакомые пейзажи: серые пятиэтажки сменялись новостройками, вдоль тротуаров тянулись остановки с рекламными щитами, где улыбающиеся люди рекламировали кредиты и бытовую технику.

Дом 10 по улице Сантьяго‑де‑Куба возвышался посреди двора, как строгий серый монумент эпохе семидесятых. Двенадцатиэтажная брежневка с широкими балконами и панельными стенами цвета мокрого асфальта. Во дворе — типичная картина: детская площадка с покосившимися качелями, пара старых «Жигулей», припаркованных у подъезда, клумба с чахлыми кустами сирени и лавочка, на которой сидели две бабушки в тёплых платках. Они замолчали, когда я припарковался у обочины, и принялись с любопытством меня разглядывать.

Я достал сумку с инструментами, проверил, на месте ли фонарик, и огляделся в поисках входа в подвал. Он находился с торца дома — неприметная металлическая дверь с облупившейся краской, чуть утопленная в земле, будто сама старалась спрятаться от посторонних глаз. Над ней висела ржавая табличка «Подвал», буквы на которой почти стёрлись от времени.

По пути одна из бабушек окликнула:
— Молодой человек, вы из ЖЭКа?
— Да, — я остановился. — По заявке, протечка в подвале.
— Ох, слава богу! — она всплеснула руками. — А то у нас на третьем уже пол мокрый, да и в подъезде с лестницы вода бежит. Мы думали, опять ливнёвка забилась, а оно вон что — трубы.
— Разберёмся, — пообещал я и направился к двери подвала.

Толкнул её — петли заскрипели, будто жалуясь на судьбу, — и оказался перед крутой лестницей, ведущей вниз. Воздух здесь был гуще, влажнее, с привкусом плесени и железа. Фонарик высветил бетонные ступени, покрытые пятнами мха, и ржавые трубы вдоль стен. Осторожно ступая, я спустился вниз. Подвал оказался просторным — типичный для брежневских домов: высокие потолки, ряды труб, тянущихся вдоль стен, и лужи на полу, отражающие тусклый свет лампочки под потолком. Где‑то капала вода — кап… кап… кап, — звук эхом отдавался в тишине. Я включил фонарик и начал осмотр. Трубы, как и предупреждал Степаныч, выглядели не лучшим образом: местами проржавели насквозь, кое‑где были наложены заплатки, а одна, толстая чугунная, провисала, будто вот‑вот рухнет. Я подошёл ближе, посветил на стык — и тут заметил странность. В углу, за трубами, что‑то шевелилось. Не просто тень, а будто само пространство дрогнуло, сгустилось на мгновение и снова расплылось. Я замер, прищурился — но ничего не увидел. «Показалось, — решил я. — От сырости и темноты мерещится всякое».

Присев на корточки, я потрогал влажную стену подвала. Вода сочилась не из одной точки, а проступала мелкими каплями по всей поверхности — значит, проблема не в конкретной трубе, а в общей системе. Вздохнув, достал блокнот и начал записывать, что понадобится для ремонта: новые прокладки, герметик, возможно, кусок трубы на замену. Пока я возился с записями, снова услышал звук — не кап, а будто шёпот. Тихий, неразборчивый, будто кто‑то переговаривался за стеной. Я обернулся, посветил фонариком в дальний конец подвала — там было пусто. Только трубы, лужи и старый ящик с песком, видимо, оставшийся ещё с советских времён.

«Ладно, — подумал я, — сначала работа, потом разберусь, что тут шумит». Достал разводной ключ, примерился к вентилю и уже собрался его открутить.

В этот момент кусок чугунной трубы, тот самый, что провисал над головой, с грохотом отвалился и ударил меня по макушке. Мир на мгновение вспыхнул ослепительной белизной, в ушах зазвенело, а перед глазами заплясали разноцветные круги. Я пошатнулся, потерял равновесие и рухнул на бетонный пол.

Очнулся я уже в больничной палате. Белые стены, запах антисептика, капельница в руке. Рядом сидел Степаныч, листавший потрёпанный журнал.

— О, проснулся, герой, — он отложил журнал и наклонился ко мне. — Ну и напугал ты нас. Хорошо, я как раз мимо проезжал, увидел твою машину у дома, спустился — а ты там лежишь. Скорую вызвал, вот и привезли.

Врач позже подтвердил сотрясение, оформил больничный на неделю и строго-настрого велел отдыхать. Степаныч довёз меня до дома, помог подняться на этаж и, похлопав по плечу, сказал:
— Отлеживайся, Миша. А с той трубой мы сами разберёмся.

Дома я сразу завалился спать — голова всё ещё гудела, а тело будто налилось свинцом. Проснулся уже глубокой ночью, перевернулся на другой бок и снова уснул. Утром, едва открыв глаза, я заметил нечто странное. В углу комнаты, возле старого шкафа, кто‑то суетился. Маленький седобородый мужичок в вышитой рубашке и фартуке деловито протирал пыль с верхней полки, будто это было самое обычное дело на свете. Он что‑то напевал себе под нос и совершенно не замечал, что я на него смотрю.

— Эй… — хрипло произнёс я. – Ттты кто?

Мужичок вздрогнул, обернулся и уставился на меня круглыми глазами.
— Ты… ты меня видишь? — спросил он недоверчиво.
— Ну да, — я сел на кровати, всё ещё не до конца понимая, что происходит. — А должен был не видеть?
— Обычно люди меня не замечают, — пробормотал он, поправляя фартук. — Я Тимошка, твой домовой. Живу тут давно, слежу за порядком… а ты только сейчас меня разглядел, видать, после удара что‑то изменилось.

Сердце ёкнуло. Домовой? Мой собственный домовой? Я моргнул, пытаясь осознать происходящее, но Тимошка уже отвернулся и продолжил протирать полку, будто ничего необычного не случилось. Я несколько секунд молча смотрел на маленького седобородого мужичка, который деловито протирал пыль с полки, будто это было самое обычное дело на свете. В голове билась единственная мысль: «Это галлюцинации. Сотрясение, больничная палата, стресс — вот и мерещится всякое».

— Ты… ты не настоящий, — наконец выговорил я хрипло, потирая лоб. — Просто последствия удара. Сейчас закрою глаза — и ты исчезнешь.

Тимошка резко обернулся, выпрямился во весь свой невеликий рост (а ростом он был едва ли больше полуметра) и обиженно всплеснул руками:
— Галлюцинации, как же! Я тебе не мухомор ядовитый, я — домовой! Настоящий, сертифицированный, с многолетним стажем!

Он подошёл ближе, упёр руки в бока и строго посмотрел на меня снизу вверх:
— Живу в этой квартире давно, ещё до тебя. А ты меня не замечал — как и большинство людей. Но после удара по голове что‑то в тебе перемкнуло, вот и прозрел.
— Но… как же так? — я всё ещё пытался найти рациональное объяснение. — Почему именно сейчас? И почему я должен тебе верить?
— Потому что я тут главный по порядку, — важно заявил Тимошка. — И скажу тебе честно: сначала я тебя не любил. Вон, глянь в угол! — он ткнул пальцем в сторону, где небрежно валялись грязные носки. — Из‑за этого я тебя и не любил сначала. Кто ж так хозяйствует? Домовой от такого в депрессию впасть может!
Я невольно проследил за его жестом и покраснел: носки действительно лежали там уже третий день.

Я попытался встать с кровати, но Тимошка неожиданно ловко подскочил и надавил крошечной, но удивительно сильной рукой ему на плечо:
— Сиди, сиди. Теперь ты видишь. И это надолго, можешь не надеяться. Раз уж открыл глаза — обратно их не закроешь.

Я замер, переваривая услышанное. Вгляделся в лицо домового: седая бородка клинышком, живые карие глаза, вышитая рубашка, заправленная в широкие штаны, и фартук, весь в пятнах от какой‑то непонятной субстанции. В этом существе было что‑то одновременно комичное и… подлинное. Будто он всегда здесь был, просто прятался за гранью обычного зрения.

Оглядевшись, я наал замечать то, чего не видел раньше. Тени в углах комнаты казались более густыми, чем положено, они чуть подрагивали, словно живые. Из‑за шкафа доносился шёпот — не слова, а скорее переливчатые звуки, будто кто‑то перебирает стеклянные бусы. На книжной полке между томами по сантехнике и потрёпанными романами мелькнула тень, похожая на крошечного зверька, и тут же скрылась.

Тимошка, уже уютно устроившись в старом кресле‑качалке (которое, кажется, раньше стояло в другом углу), поправил фартук, сложил руки на животе и торжественно объявил:
— Ну что, хозяин, будем знакомиться? У меня к тебе тысяча вопросов… и три сотни претензий. Начнём с самого важного: когда ты в последний раз мыл полы под диваном?

Я открыл рот, чтобы что‑то сказать, но так и замер. В голове крутились десятки вопросов, но первым вырвался самый очевидный:

— И давно ты… тут живёшь?
Тимошка важно откинулся в кресле, поправил фартук и задрал нос:
— О, давненько. Ещё при прежних жильцах, которые эту квартиру в кооперативе получали – они меня из деревни перевезли. Я тогда на радостях озорной был — то соль в чай подсыплю, то ключи спрячу. А потом они съехали, ты въехал… Ну, я остался. Куда ж я без дома‑то?
— И ты всё это время был здесь? — Миша обвёл взглядом комнату. — Прямо у меня под боком?
— Прямо у тебя под боком, — подтвердил Тимошка. — И порядок пытался поддерживать, да куда там… Ты, хозяин, с уборкой не дружишь. Вон, под кроватью — царство пыли, на кухне — гора посуды, а в ванной… — он содрогнулся, — лучше не вспоминать.
Я покраснел. Я и сам знал о своих слабостях, но слышать это от крошечного существа, которое раньше считал выдумкой из сказок, было особенно неловко. Уел меня мелкий.
— Послушай, — начал я осторожно, — а другие люди… они тоже могут тебя видеть?
— Только те, кому положено, — серьёзно ответил Тимошка. — Кто‑то после удара головой, кто‑то после долгой болезни, а кто и с рождения видит. Но таких мало. Большинство живут себе, не замечая, что рядом целый мир кипит.

Он встал, подошёл к окну и задумчиво посмотрел на улицу:
— Видишь ли, Миша, дом — это не просто стены и трубы. Это живое существо. И у каждого дома есть свой хранитель. Я — твой. И теперь, раз уж ты меня видишь, нам придётся научиться ладить.
— Ладить? — переспросил я. — И что это значит?
— А то и значит, — Тимошка повернулся сверкнув глазами. — Во‑первых, порядок. Без него домовой чахнет, а дом болеет. Во‑вторых, уважение. Я тебе помогу, но и ты ко мне с почтением. В‑третьих… — он замялся, — ну, иногда угощать надо. Недорогого, конечно: кусочек пирога, чашечку чая с печеньем. Ничего роскошного, но с душой.

Я невольно улыбнулся. Всё это звучало так… по‑домашнему. Будто речь шла не о мистике, а о договоре с соседом по коммуналке.
— Ладно, — кивнул я. — С порядком я постараюсь. С уважением — тем более. А что насчёт… протечки в подвале? Ты ведь наверняка что‑то знаешь про тот случай?
Тимошка помрачнел:
— Знаю. И не только про него. В том подвале не просто трубы прорвало — там трещина открылась. Не простая, а… ну, скажем так, в другие места. И через неё всякая нечисть полезла. Я пытался помешать, да куда мне одному… Вот трубы и не выдержали.
— Нечисть? — Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Что за нечисть?
— Да разная, — махнул рукой Тимошка. — Мелкая, противная. Любят они сырость, холод, запустение. А в том подвале всего этого вдоволь. И если не закрыть трещину…
Он не договорил, но я и так понял: последствия могут быть серьёзными.

Тимошка спрыгнул с кресла, подошёл к Мише и положил крошечную руку ему на колено:
— Слушай, хозяин. Я тебе помогу разобраться, но и ты мне помоги. Давай‑ка начнём с малого — с уборки. Покажи, что ты умеешь быть хозяином не только по документам, но и по духу. А потом, глядишь, и до подвала доберёмся.

Я посмотрел на домового — на его серьёзное лицо, на заботливо подшитый фартук, на бородку, в которой запуталась какая‑то пушинка. И вдруг почувствовал, что настороженность уходит, уступая место чему‑то новому: любопытству, ответственности, даже… дружбе?
— Хорошо, — преисполнившись моментом, твёрдо сказал я, вставая. — Начнём с уборки. Где у нас веник?
Тимошка просиял:
— Вот это другой разговор! Веник в кладовке, тряпка на кухне, а я пока подскажу, где пыль особенно коварная скопилась. И помни: порядок в доме — порядок в жизни. А у нас с тобой, Миша, дел невпроворот.

Он взмахнул рукой, и в воздухе на мгновение вспыхнули искорки, будто кто‑то рассыпал звёздную пыль. Миша моргнул — и они исчезли, но ощущение чего‑то волшебного осталось.

Я взял веник — тот оказался неожиданно лёгким, будто кто‑то заранее вытряхнул из него всю пыль. Тимошка тут же подскочил сбоку, поправляя фартук и топорща бороду:
— Ну‑ка, хозяин, давай без халтуры! Под кроватью — в первую очередь, там у тебя целое царство пауков. А потом на кухне — плита, я тебе скажу, уже мечтает о чистке.

Я послушно направился к кровати, присел на корточки и заглянул под неё. И замер: в полумраке что‑то блеснуло. Протянул руку и вытащил старую медную монетку с неровными краями, на которой едва угадывался профиль какого‑то царя.
— Это ещё что? — пробормотал я.
— А, — махнул рукой Тимошка, — это я её туда положил. Для порядка. Монетка с историей — дом бережёт. Ты её обратно положи, да ещё одну сверху добавь — будет тебе удача в делах.

Я послушно положил монетку на прежнее место, добавил свою десятку и невольно улыбнулся: всё это начинало казаться не странным, а… увлекательным.

Я взялся за уборку всерьёз. Веник шуршал по полу, собирая клубы пыли, тряпка скользила по поверхностям, а Тимошка суетился рядом, то и дело давая советы. Иногда он вызывал ассоциации с котом, который крутится под ногами и наводит лишнюю суету:
— Ой, Миша, да не так! Ты углы пропустишь — там же самое интересное!
— Интересное? — я выпрямился, упираясь рукой в поясницу.
— Конечно! — Тимошка подскочил к плинтусу и постучал по нему пальцем. — Видишь, тут трещинка? А в ней — следы. Не человеческие.

Я присел на корточки. И правда: вдоль трещины в плинтусе тянулись крошечные следы, будто кто‑то с лапками пробежал. Они были едва заметны, но теперь, когда я обратил на них внимание, выглядели совершенно отчётливо.
— Кто это? — прошептал я.
— Да всякая мелочь, — поморщился Тимошка. — Пыльные домовята, паучки‑шептуны. Обычно они безобидные, но когда в доме беспорядок — начинают шалить. А если трещина в подвале разрастется… — он не договорил, но я и так понял, что в этом случае, на смену всяким пыльным шептунам может прийти кто-то попротивнее.

На кухне дела пошли ещё интереснее. Когда я взялся отмывать плиту, вдруг заметил, что пятна жира на ней складываются в какие‑то узоры — то ли завитки, то ли руны.
— Ты это видишь? — я ткнул пальцем в поверхность.
Тимошка прищурился:
— Вижу, конечно. Это же знаки! Дом сам пытается предупредить, что не в порядке. Чем грязнее — тем чётче они проступают. А когда совсем плохо — начинают шептать.
— Шептать? — я невольно оглянулся на шкаф.

Из‑за дверцы действительно доносилось едва уловимое шипение — будто кто‑то пересыпал песок.
— Да не бойся, — Тимошка хлопнул меня по руке. — Это просто кухонный дух. Раньше тут бабушка жила, пироги пекла — вот он и прижился. А ты его забросил, вот он и сердится. Он же на домашнюю стряпню наводится. А у тебя что? То пельмени, то доставка. Хоть бы хозяйку завел, так может быть она б ему пироги пекла, а то ходишь бобылем….

- И ничего не бобылем – насупился я – Я одинокий волк и в самом расцвете сил. Рано мне жениться.

- Ты, три давай, волк, не отвлекайся. Скоро плесенью зарастешь.

Я вздохнул и взялся за губку с удвоенным рвением. Постепенно кухня начала преображаться: плита засияла, полки освободились от хлама, а в воздухе запахло лимоном от моющего средства.
— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Тимошка, оглядывая результат. — Уже лучше. Дом дышит ровнее. Видишь?

Я прислушался. И правда: вместо прежнего ощущения тяжести и затхлости в квартире появилось что‑то лёгкое, почти радостное. Даже свет из окна казался ярче.
— Но это только начало, — строго добавил домовой. — Порядок в квартире — это полдела. Главное — подвал. Трещина там не просто так появилась. Кто‑то её подпитывает. И пока мы её не закроем…

В этот момент за окном резко потемнело. Тучи, ещё минуту назад лёгкие и пушистые, сгустились, закрыв солнце. В квартире стало сумрачно, а из подвала, казалось, донёсся глухой стон. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Что это было? — спросил я тихо.
— Предупреждение, — Тимошка стал серьёзным. — Из подвала, где тебя жахнуло по башке, вся эта мелкая погань, разбредается по округе. И часть ее, видимо облюбовала подвал нашего дома. Они чувствуют, что мы их заметили. И не хотят, чтобы мы что‑то меняли. Но мы не отступим, верно, хозяин? Стоит нам закрыть саму трещину, так вся эта мелкая гнусь, сама к себе вернется.

Я сглотнул, но кивнул:
— Верно. Раз уж я теперь вижу… надо разобраться до конца.
— Вот и славно! — Тимошка просиял. — Тогда завтра идём в подвал. Но сначала — ужин. И не вздумай забыть про угощение для домового! В честь нашего очного, так сказать, знакомства, я требую медовик.

Он подмигнул и юркнул за шкаф, оставив меня стоять посреди чистой кухни с губкой в руке и массой новых вопросов в голове. Вздохнув, я полез в приложение искать доставку медовиков.