Сантехники бытия

«Утюг‑М» плюхнулся на посадочную площадку космопорта «Земля‑Центральная» с таким звуком, будто на старый эмалированный таз сбросили мешок кирпичей. Земная гравитация, в отличие от всяких там Глорий-5, не заигрывала и не пыталась казаться уютной — она просто навалилась на плечи Петровича привычным пудом свинца, напоминая, что здесь тебе не вакуум и даром никто не летает.

Таможню Петрович прошёл за пять минут. Хмурый инспектор в помятой фуражке лениво просканировал его рюкзак, задержавшись взглядом на «Компасе Настоящего Момента».

— Сувенир? — буркнул таможенник.

— Навигационное оборудование, — отрезал Егор. — Показывает, где у человека совесть находится.

Инспектор понимающе хмыкнул, шлёпнул штамп «ВЪЕЗД РАЗРЕШЁН» прямо поверх пятна от кофе на декларации и потерял к Петровичу всякий интерес.

Егор уже вышел за гермоворота и вдохнул родной, густой воздух, пахнущий сырым асфальтом, дешёвым табаком и предчувствием дождя. Он уже поправил лямку рюкзака, собираясь поймать гравитакси до ближайшей пельменной, как вдруг в затылке что-то свербнуло. Такое чувство бывает, когда закрыл дверь квартиры, спустился на три этажа и вдруг понял, что старый утюг остался включённым в розетку.

Петрович замер. Внутренний «датчик неполадок», отточенный десятилетиями принципиальной жизни, замигал тревожным красным цветом в его душе.

— Так… — пробормотал он, замирая посреди потока спешащих туристов. — Что-то не так. Что-то подтекает в моём мироздании…

Он начал судорожно перебирать в уме список дел. Вроде всё сдал. Вроде всё починил. Вроде даже перед выходом «Золотого Петровича» в себе придушил.

— Тьфу ты! — Егор хлопнул себя по лбу так, что кепка съехала на нос. — Ключ на тридцать два забыл!

Дядя Вася просил его ещё три месяца назад. Найти «настоящий, из легированной стали с добавлением хром-ванадия и капельки человеческой стойкости, чтоб не гнулся, когда гайку на теплотрассе срываешь». Петрович нашёл его на одной из дальних станций-свалок, отмыл от мазута, завернул в промасленную тряпицу и… благополучно засунул в инструментальный ящик под сиденьем пилота.

Идти к дяде Васе с пустыми руками было хуже, чем явиться в баню в тулупе. Это было нарушение фундаментального закона сантехнической этики.

— Вот же ж… — Петрович развернулся на 180 градусов, едва не сбив с ног какую-то разодетую даму с Альдебарана. — Сейчас, дядь Вась. Сейчас принесу. Без ключа на тридцать два у нас на Земле даже Завтра не наступит, не то что Понедельник.

Он рванул обратно к «Утюгу», чувствуя, как совесть потихоньку перестаёт свербеть, сменяясь предвкушением душевного разговора, ради которого стоило пролететь половину Галактики.

Через сорок минут Егор Петрович уже продирался сквозь ржавые дебри заброшенного завода. В правой руке он сжимал нужный ключ — тяжёлый, холодный и честный. В левой — сумку с подарками, которые на Земле выглядели как полнейший хлам, но для дяди Васи имели значение.

Заброшенный заводской цех № 404 завода «СтройСпецМонтажРемонтноОчистительныхКонструкций» встретил Петровича привычным гостеприимством: капелью из проржавевшего перекрытия и тишиной, которую можно было наматывать на кулак. Где-то в глубине, за штабелями раскуроченных станков, глухо и утробно урчал Гипер-котёл. Этот агрегат был ровесником Земной Империи и, кажется, единственным объектом в этой части Галактики, который игнорировал законы энтропии просто из вредности.

— Явился, космонавт, — раздался из полумрака хриплый голос, в котором слышалось эхо всех невыплаченных премий мира и недовольства в столовой, когда на раздаче закончились разносы.

Дядя Вася сидел на перевёрнутом ящике из-под электродов. Его ватник, казалось, был сделан не из ваты, а из спрессованного времени и машинного масла. В руках он держал обрывок газеты «Вечерняя Земля» за прошлый год, в которую была завёрнута какая-то загадочная деталь.

— Явился, — Егор Петрович сбросил тяжёлый рюкзак, в котором звякнули артефакты Глории-5.

Когда Егор Петрович шагнул из гулкого полумрака к верстаку, он на мгновение замер. Сердце, которое на Глории-5 билось ритмично, как хронометр, вдруг предательски ёкнуло. Он и сам не осознавал, насколько сильно соскучился по этому запаху — смеси горелой сварки, старой ветоши и махорки — и по этому ворчливому взгляду из-под кустистых бровей.

— Здорово, дядь Вась, — выдохнул он, сбрасывая рюкзак.

Они пожали друг другу руки. Рукопожатие было долгим и по-мужски тяжёлым. Ладонь дяди Васи, сухая и шероховатая, как наждак сорокового номера, обхватила руку Петровича с такой силой, будто проверяла: не размяк ли парень в своих космических далях? Не превратился ли в одного из тех «эффективных менеджеров», у которых руки гладкие, а совесть скользкая?

Это было не просто приветствие. Это была проверка на соосность. Пока их ладони были сцеплены, через этот контакт, казалось, передавалась вся накопленная информация: вибрации работающих двигателей, скрежет сорванных резьб и гул бесконечных дорог. В этом рукопожатии было всё: и горечь по тем гайкам, что не открутились, и тихая гордость за те трубы, что больше не текут.

Петрович почувствовал, как через руку наставника в него вливается спокойная, земная уверенность. Все его галактические приключения на фоне этой мозолистой ладони вдруг стали казаться суетой. Здесь, в этом рукопожатии, была точка опоры.

— Не развалился ещё, Егорка? — прищурился старик, не выпуская руки. — Пальцы не дрожат?

— Держимся, дядь Вась, — Петрович улыбнулся, чувствуя, как внутри наконец-то расслабляется какая-то главная пружина. — На тебя глядя, грех разваливаться.

Они наконец разомкнули руки, но ощущение этой прочной связи осталось. Петрович понял: он дома. Не в космопорту, не на корабле, а именно здесь — в радиусе действия своего учителя.

Дядя Вася вглядывался в лицо Петровича, словно дефектоскопом просвечивал металл на наличие скрытых каверн и усталостных трещин.

— Понимаю, — глухо отозвался старик, наконец отпуская ладонь Егора и кивая на ящик. — Присаживайся. В звёздных путях оно, наверное, нелегко было.

Петрович тяжело опустился на подстилку, чувствуя, как его придавливает к земле не только гравитация, но и груз увиденного.

— Там, дядь Вась, на этих самых путях… такое творится, — Егор сплюнул на бетонный пол, словно пытаясь избавиться от привкуса синтетического счастья. — Золотые люди, у которых из всех проблем — только цвет фейерверка. Вечные пятницы, где время завязали узлом, чтоб похмелье не наступало. Зажравшиеся ретро-путешественники, которые ищут «аутентичность», а сами боятся палец в мазут окунуть. Звёздные войны эти бесконечные — палят друг в друга лазерами, а ради чего? Чтобы одну пустоту на другую обменять? Позёры бестолковые, дядь Вась… Тьфу!

Он замолчал, глядя на свои руки, на которых ещё остались следы золотой пыли с заказа с Глории-5.

— Душа у меня сейчас, — Петрович горько усмехнулся, — как фильтр после палёной солярки. Вся в чёрном нагаре, забита по самые края этой космической гарью и фальшью. Сквозь неё уже ни одна чистая мысль не проходит. Промыть бы её, дядь Вась. Прополоскать в чём-то настоящем, чтобы снова чувствовать, где металл, а где шелуха.

Дядя Вася молча выслушал этот поток, не перебивая. Он понимал: Егор привёз на Землю самую страшную поломку — эрозию смысла.

— Промоем, — кивнул старик. Под полом что-то одобрительно булькнуло.

Дядя Вася замолчал, вслушиваясь в утробное дыхание цеха. Гипер-котёл выдал длинную, тягучую серию толчков, и по старым трубам, спрятанным в бетонном полу, прокатилось тяжёлое, глухое эхо.

— Слышь? — Вася поднял палец, призывая к тишине. — Одобряет. Агрегат сегодня в настроении, вибрация чистая, без детонации.

Он перевёл взгляд на Егора, и в полумраке его глаза блеснули, как две капли свежего масла.

— Обязательно тебя промоем, — повторил он, и голос его стал твёрдым, как закалённая сталь. — Тут ведь как в жизни, Егорка: если нутро перегрел от амбиций да от скорости — надо стравить пар, иначе котёл бабахнет так, что и на Альфе Центавра услышат. А если остыл до инея, если сердце покрылось ледяной коркой равнодушия — значит, пора подкинуть дровишек в топку мироздания. Душу греть надо, Егор, иначе она хрупкой становится, лопается от любого толчка.

Старик медленно провёл ладонью по засаленному воротнику ватника.

— А если грязью, гарью оброс, как ты говоришь… если чужие фальшивые мечты тебе все сопла забили — промывать надо обязательно. Причём с пристрастием. Потому что сантехник с грязной душой — это не мастер, а так, затычка временная. Чистота инструмента — залог точного допуска. А главный твой инструмент, Егор, это не ключ, не вантуз. Это то, что у тебя под комбинезоном стучит.

Цех тонул в синих сумерках. Сквозь дырявую крышу были видны звёзды, но отсюда, снизу, они казались не великими мирами, а просто небрежно разбросанными по небу светящимися гайками, которые почему-то забыли затянуть. В центре этого индустриального храма стоял верстак, накрытый чистой, пожелтевшей от времени ветошью. На нём, как священный Грааль, возвышалась бутылка без этикетки.

— «Абсолютная Реальность»? — шёпотом спросил Петрович, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сквозняку.

— Пятилетней выдержки, — торжественно подтвердил дядя Вася. — В самом дальнем углу склада ГСМ стояла, под штабелем ГОСТов. Настаивалась на тишине и честном металле. Пророки тебя, ученик. Только аккуратно — она прозрачная настолько, что если моргнёшь, покажется, будто стакан пустой.

Петрович вспомнил о просьбе Дяди Васи. Он молча подошёл к верстаку и выложил на промасленную ветошь свёрток. Развернул его медленно, с достоинством. В тусклом свете цеха тускло блеснула воронёная сталь.

— Вот. На тридцать два. Из спецхрана старых запасов, — Егор кивнул на инструмент. — Губки калёные, люфта нет, в руке лежит как влитой. Таких сейчас не делают, сейчас всё больше из порошка прессованного, для одноразовых людей.

Дядя Вася медленно отложил газету. Его пальцы, похожие на узловатые корни старого дуба, бережно коснулись металла. Он взял ключ, взвесил его на ладони и вдруг резко щёлкнул по нему ногтем. Инструмент отозвался чистым, долгим звоном, который, казалось, вошёл в резонанс с самим Гипер-котлом.

— Звучит, — коротко бросил старик, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на нежность. — Правильный металл. Честный. Таким не просто гайку крутишь — таким ты мирозданию указываешь его место в табели о рангах. Спасибо, Егор. Не зря летал.

Он бережно положил ключ рядом с собой и кивнул на верстак. — Ну, раз инструменты в сборе, пора и к инспекции духа приступать. Ищи тару.

Петрович полез в ящик старого шкафа, где среди россыпи шайб, обрывков изоленты и окаменевших прокладок отыскал два гранёных стакана. Они были мутными от времени, но без единого скола — настоящие ветераны производства. Он протёр их чистым краем ватника и выставил на верстак.

Затем настала очередь закуски. Из рюкзака на свет появилась литровая банка. — Это что у тебя? — прищурился дядя Вася. — Солёные, «Эпохи Расцвета», — торжественно объявил Петрович. — Рецепт особого посола. Мать в погребе хранила для особого случая. Там рассол такой, что им можно аккумуляторы заряжать и душевные раны прижигать.

Он с натугой провернул крышку. Раздался сочный, вакуумный «чпок!» — звук, символизирующий окончательный и бесповоротный переход от космических проблем к земному бытию. Запах укропа, чеснока и хрена мгновенно вытеснил из цеха аромат машинного масла.

Дядя Вася тем временем взял бутылку.

— Ну, Егор. Дождалась тебя «Абсолютная Реальность».

Он поставил её на стол. Бутылка казалась пустой. Она была настолько прозрачной, что сквозь неё была видна каждая царапина на верстаке и даже дата выпуска ключа на 32, лежащего за ней. Жидкость внутри не имела ни единого пузырька, ни единого блика. Она не отражала свет — она его пропускала сквозь себя, очищая от лишних иллюзий.

— Если смотреть через неё на мир слишком долго, — предупредил старик, берясь за пробку, — можно увидеть, как шевелятся атомы во вселенной. Наливай, Петрович. По чуть-чуть. Это тебе не шампанское на Глории лакать. Это напиток для тех, кто понимает, почему у гайки должна быть резьба, а у человека — совесть.

Егор взял бутылку. Она была тяжёлой и пугающе холодной. Когда он начал лить прозрачную субстанцию в стаканы, звука почти не было — «Реальность» ложилась в стекло густо, как жидкое серебро.

— Ну, — Петрович поднял стакан, глядя на дядю Васю сквозь абсолютную прозрачность. — За декомпрессию?

— За точность допусков, — поправил наставник. — Пей. Сейчас увидишь, где у Вселенной швы разошлись.

Стаканы встретились не с легкомысленным звоном хрусталя, а с тяжёлым, плотным стуком, похожим на звук срабатывания стопорного механизма на шлюзе орбитальной станции. Это был звук надёжного соединения, когда деталь встала в паз и люфта больше нет.

Дядя Вася вылил содержимое стакана в себя за один за один глоток.

— Хороша! Первая пошла, — он резко выдохнул, будто у Гипер-котла сорвало предохранительный клапан. И с коротким звоном припечатал стакан к верстаку. По его лицу пробежала судорога глубокого внутреннего очищения.

Петрович поднял стакан, в котором «Абсолютная Реальность» замерла тяжелой, неподвижной линзой. Он выдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и опрокинул жидкость в себя.

В ту же секунду из мира исчезли все полутона. Напиток прошел сквозь горло не огнем, а пронзительным холодом, который мгновенно слизал с души «нагар» Глории-5 и «накипь» фальши. В голове что-то щелкнуло, будто мастер вставил на место вылетевший предохранитель.

Егор замер, чувствуя, как внутри него прочищаются забитые гарью «фильтры». Зрение стало пугающе острым: он увидел каждую микротрещину на бетоне и понял, что мир вокруг — это не хаос, а сложная, хоть и изрядно изношенная машина. Он наконец-то «заземлился».

— Хороша… — только и смог выдохнуть он, когда реальность вокруг него окончательно встала в пазы, а сердце начало биться ровно и уверенно, в такт с Гипер-котлом.

Петрович замер. Он знал: сейчас наступит момент, ради которого люди веками строили цивилизации, изобретали письменность и запускали консервные банки в космос. Наступил момент оценки первого огурца.

Дядя Вася медленно, почти торжественно, погрузил два пальца в банку. В тишине цеха послышалось деликатное чавканье рассола. Старик извлёк объект — огурец среднего размера, ровный, как калиброванный вал, и тёмно-изумрудный, как мундир фельдмаршала в отставке.

Он поднял его на уровень глаз. Рассол стекал по пупырчатой коже ленивыми, тяжёлыми каплями, которые светились в сумерках, как жидкий янтарь. Старик подождал, пока последняя капля сорвётся с «хвостика», и внимательно осмотрел поверхность.

— Так… — пробормотал он. — Степень пупыристости в пределах ГОСТа. Игольчатость выраженная, не затёртая временем. Это хорошо. Это значит, характер у овоща был упрямый, так просто его под гнёт не засунешь.

Он поднёс огурец к самому носу и сделал глубокий вдох. Петрович перестал дышать. Ему казалось, что даже Гипер-котёл притих, прислушиваясь к вердикту.

— Хрен чувствую… Чеснок на вторых ролях, не выпячивает… И смородиновый лист — как лёгкое эхо в пустом цеху, — дядя Вася одобрительно кивнул.

И тут раздался ОН. Надкус.

В абсолютной тишине заброшенного завода хруст огурца прозвучал как выстрел из стартового пистолета. Это был не просто звук лопнувшей кожицы — это был сухой, бодрый отчёт о том, что внутри нет ни единой пустоты, что плотность материи идеальна, а сопротивление материала превосходит все ожидания.

Дядя Вася жевал медленно, с закрытыми глазами, будто считывал информацию напрямую с ДНК огурца. Прошла вечность. Наконец, он проглотил, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Петровича.

— Настоящий, — вынес он вердикт. — Из «тех самых». Знаешь, Егор, в чём сила этого огурца? Он ведь в рассоле судьбы тридцать лет пролежал, под гнётом обстоятельств и в темноте погреба, ещё чёрт знает сколько. Другой бы на его месте давно в кисель превратился, в медузу бесформенную, которую и на вилку-то грех брать. А этот — форму держит. Крепкий внутри, колючий снаружи.

Старик ткнул пальцем в сторону Гипер-котла.

— Вот и Вселенная наша, Егорка, она как эта банка. Мы в ней все — огурцы. Нас и солят, и перчат, и хреном приправляют по самое не балуйся. Но пока ты внутри хрустишь — ты существуешь. А как только раскис, как только позволил рассолу себя размягчить до состояния тряпки — всё, пиши пропало. Тебя даже закуской не назовут, так… биологический отход.

Дядя Вася снова взял ключ на 32 и ласково провёл по нему пальцем.

— Правильный огурец, Егор. И ключ правильный. Наливай вторую. Сейчас я тебе объясню, почему Вселенная постоянно «подтекает» и почему Творец, когда создавал этот мир, явно сэкономил на герметике.

Петрович облегчённо выдохнул, почувствовав, как в груди разливается тепло — то ли от «Абсолютной Реальности», то ли от того, что его огурцы прошли проверку высшего разряда.

Он медленно наполнил стаканы. В его руке «Абсолютная Реальность» не дрожала — она замерла, как капля росы на стальном рельсе. Старик прищурился, глядя на Петровича сквозь стекло стакана, и Егору показалось, что черты лица наставника на мгновение поплыли, превращаясь в чертёж, выполненный белым мелом на бесконечном чёрном небе.

— Второй тост, Егорка, он самый ответственный, — прохрипел Вася. — Первый — он как продувка системы, он только пыль выметает. А второй — он для фиксации. Чтобы то, что ты сейчас увидел, не выветрилось вместе с парами.

Он обвёл стаканом пространство цеха, захватывая и гудящий Гипер-котёл, и дырявую крышу, и даже далёкие звёзды, которые через прозрачную жидкость казались просто яркими зазубринами на сорванной резьбе небосвода.

— Давай выпьем, сынок, за самое святое, что есть в этом бракованном мире. За Синюю Изоленту Мироздания.

Петрович удивлённо приподнял бровь, но промолчал.

— Да, не смейся, — продолжал дядя Вася. — Ты думаешь, гравитация держит планеты? Или, может, законы термодинамики не дают солнцам остыть? Чёрта с два. Всё это — теоретическая чепуха для отличников. На самом деле всё, что в этой Вселенной ещё не разлетелось к чертям собачьим, держится на «синей изоленте» — на нашем с тобой упрямстве, на случайных догадках, на костылях, которые мы подставляем под падающее небо, и на временных решениях, которые становятся вечными, потому что нет ничего более постоянного, чем «пока так постоит».

Он снова чокнулся со стаканом Петровича. На этот раз звук был коротким и сухим, как щелчок предохранителя перед выстрелом.

— Пьём за то, чтобы временное стояло вечно! За то, чтобы, когда у Творца кончится терпение, у нас с тобой всегда оставался в запасе моток этой самой изоленты. За Герметичность Души при полном внешнем Хаосе!

Они выпили.

В этот раз «Реальность» не просто обожгла — она прошла сквозь Егора, как высоковольтный разряд. На секунду в цеху стало светло, как при взрыве сверхновой. Петрович вдруг увидел, что весь Гипер-котёл действительно обмотан какими-то светящимися синими нитями — это были те самые «временные решения», миллионы добрых дел, матерных молитв и честных ремонтов, которые не давали этой груде металла взорваться и разнести полконтинента.

— Хорошо идёт… — выдохнул Егор, чувствуя, как у него внутри буквально «законтрились» все разболтанные гайки. — Аж в ушах зазвенело.

— Это не в ушах, — дядя Вася уже тянулся за вторым огурцом, но двигался он теперь с грацией древнего божества, которое подрабатывает в ЖЭКе. — Это Вселенная тебе «спасибо» пропела за то, что ты её сейчас не бросил, а дослушал.

Он смачно хрустнул огурцом и добавил: — Ну что, видишь теперь трещины? Или ещё по одной для настройки резкости?

Егор Петрович долго смотрел в пустой стакан, где на самом дне дрожала последняя, кристально чистая капля Реальности. В голове было непривычно просторно, как в цеху после генеральной уборки.

— Дядь Вась, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — А что, если я сам — та самая трещина? Ну, в масштабе мироздания. Вроде всё чиню, за всеми дыры латаю, а внутри… Чувствую, как из меня самого смысл вытекает. Как будто я сам — бракованная деталь, которую по ошибке в этот механизм вставили. Резьба у меня слизана, дядя Вася. На совести — коррозия. Я ведь тоже постоянно откладываю дела «на потом», тоже вру себе, тоже хочу «на пять минуточек» в небытие спрятаться. Как я могу Вселенную герметизировать, если сам по швам трещу?

Дядя Вася поднял палец, чтобы изречь что-то важное, выдать базу, но не успел.

Гипер-котёл, до этого момента урчавший как сытый кот, вдруг издал звук, от которого у Петровича зашевелились волосы на затылке. Это был не свист пара и не лязг металла. Это был глубокий, вибрирующий вздох, переходящий в ультразвуковой стон.

Из-под главного фланца, прямо над манометром, вместо привычной струи кипятка медленно, как густой мёд, поползла переливчатая, фосфоресцирующая субстанция. Она не падала вниз, а закручивалась в спирали, пахнущие свежескошенной травой, старыми чердаками и несбывшимися надеждами.

— Началось, — выдохнул дядя Вася, вскакивая с ящика. — Сглазил ты, Егорка! Совесть твоя в резонанс вошла. Это Сгущённая Мечта пополам с Чистым Временем прёт! Если сейчас не перекроем — цех превратится в воспоминание о несбывшемся будущем, а нас с тобой размажет по вечности тонким слоем ностальгии!

Вещество, коснувшись ржавого пола, мгновенно превратило его в поле цветущих незабудок, которые тут же завяли и стали пеплом. Металлическая балка над головой на секунду стала новеньким блестящим рельсом, а затем рассыпалась в труху.

— Ключ! — рявкнул наставник. — На тридцать два! Живо!

Егор схватил подарок. Под действием «Абсолютной Реальности» воронёная сталь инструмента начала светиться мягким, пульсирующим светом. Ключ казался тяжелее целой планеты, но при этом ложился в ладонь так, будто был продолжением костей.

Они рванули к котлу. Сгущённая Мечта уже заливала манометр, стрелка которого бешено вращалась между отметками «Вчера» и «Никогда».

— Давай, Петрович! — Дядя Вася упёрся плечом в горячий бок котла, удерживая вибрирующую трубу голыми руками. — Накидывай на фланец! Но помни: просто силы тут мало. Ты должен тянуть не рукой, а всей своей правдой! Каждой своей трещиной тяни! Если признал, что подтекаешь — значит, ты живой! Значит, ты — часть системы!

Егор накинул губки ключа на гигантскую гайку. Металл ключа идеально, молекула в молекулу, атом к атому, слился с гайкой.

— А-а-а-а! — взревел Петрович, упираясь сапогами в зыбкую почву, которая под его ногами то превращалась в песок времени, то в бетон реальности.

Он тянул. В этот момент он видел всё: и как он ленился на «Утюге», и как прятал глаза от заказчиков, и как мечтал бросить всё и улететь в туманность Андромеды просто так, без цели. Все его «трещины» сейчас работали как зазубрины на шестерёнке — они давали ему зацеп за реальность. Идеальный человек не смог бы провернуть этот ключ, он бы просто соскользнул. Но Петрович, со всей своей кривизной и слизанной резьбой, вгрызся в эту гайку намертво.

— Тяну, дядь Вась! За всех, кто не доделал! За всех, кто врёт! За всё обмотанное изолентою!

Ключ на 32 издал победный звон. Гайка подалась. Скрежет металла перекрыл стон времени. Петрович сделал полный оборот, затем ещё один, чувствуя, как Сгущённая Мечта, сопротивляясь, втягивается обратно в недра котла.

Последний рывок — и фланец встал на место с сухим, окончательным звуком «КЛАТЦ».

Сияние погасшего манометра медленно сошло на нет. Незабудки на полу мгновенно превратились обратно в привычную серую пыль. Гипер-котёл затих, перейдя в режим мирного, едва слышного атомно-глюонного посапывания.

Петрович стоял, тяжело дыша, всё ещё сжимая ключ. Руки дрожали.

— Ну вот… — дядя Вася вытер пот со лба, который теперь казался ещё более изборождённым морщинами, чем прежде. — А ты говорил — «трещина». Был бы ты, Егор, монолитом — лопнул бы сейчас. А так — трещины твои сработали как демпфер. Самортизировал мироздание.

Старик подошёл к ученику и размашисто, по-рабочему, хлопнул его по плечу.

— Хороший ключ ты привёз. Честный. Он ведь не просто стальной. Он — на тридцать два… это как раз тот размер, который отделяет человека от запчасти.

Егор Петрович медленно опустил ключ на верстак. В цеху снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким падением капель из прохудившейся крыши. Но теперь эта капель не раздражала — она звучала как пульс.

— Значит, пока мы чиним, мы и есть смысл? — спросил Егор, глядя на свои грязные ладони.

— Смысл, Егорка, это не то, что ты находишь в конце трубы, — дядя Вася снова присел на ящик и потянулся к банке с огурцами. — Смысл — это когда ты понимаешь, что труба дырявая, инструмент тяжёлый, а ты всё равно берёшь и идёшь работать. Потому что кроме тебя — некому.

Он извлёк из рассола последний огурец и разломил его пополам, привстал, протягивая половинку.

— Держи.

Дядя Вася медленно опустился обратно на свой ящик. Он посмотрел на манометр Гипер-котла, стрелка которого теперь застыла на отметке «Сейчас. Норма», и тяжело выдохнул.

— Вот так оно и бывает, Егор, — негромко сказал старик, вытирая замасленную ладонь о штанину. — Вроде сидишь, огурцом хрустишь, а через минуту — бац! — и ты уже грудью на амбразуре вечности.

Он потянулся к бутылке «Абсолютной Реальности». Она всё ещё была пугающе прозрачной, но теперь в её глубине, если присмотреться, мерцали крошечные синие искорки — отголоски той самой изоленты мироздания.

— Третью надо, — Вася кивнул на стаканы. — Финальную. Чтобы закрепить результат.

Петрович молча разлил остатки. Жидкость текла тяжело, с достоинством, словно знала, что сейчас будет сказано нечто важное. Стаканы наполнились до краёв. Егор взял свой, чувствуя, как металлическая пыль на пальцах приятно холодит стекло.

— Давай, Егор Петрович, — дядя Вася поднял свой стакан на уровень глаз. — За тех, кто не виден.

Он сделал паузу, и даже Гипер-котёл, казалось, убавил обороты, чтобы не мешать.

— Выпьем за нас, сантехников бытия. За тех, кто не пишет манифестов и не открывает парады. За тех,чьи имена не гравируют на золотых табличках, зато их матерные загибы записаны в самом коде мироздания. За мужиков в засаленных комбинезонах, которые в три часа ночи лезут в ледяную жижу подвала, чтобы у кого-то наверху просто текла вода из крана.

Вася посмотрел в черноту цеха, где за штабелями станков пряталась бесконечность.

— За тех, кто держит этот мир на своих мозолистых плечах, даже не считая это подвигом. Кто просто берёт ключ на тридцать два и идёт затягивать гайку, потому что «надо». За Синюю Изоленту, за ржавую резьбу, за мат как единственно верный способ передачи информации в вакууме. И за то, чтобы у нас всегда хватало сил не бросить этот прохудившийся ковчег на произвол судьбы.

— За нас, — негромко повторил Петрович.

Они чокнулись. Звук был тихим, но он прокатился по цеху, отразился от Гипер-котла и ушёл куда-то в стратосферу, а оттуда прямиком в центр галактики, подтверждая: связь установлена.

Когда «Реальность» коснулась горла, Егор почувствовал, как из души окончательно вымывает всё наносное. Весь пафос золотых людей, вся липкость прокрастинации, весь страх перед будущим — всё растворилось в этом честном, жгучем напитке. Осталась только прохладная ясность и понимание: пока он может держать ключ, мир в безопасности.

Дядя Вася достал из банки последний кусок хрена, разделил его пополам и протянул Егору. — Закуси. Это чтобы завтрашний день не казался слишком сладким. Нам вредно.

Они доели в тишине. Дядя Вася встал, бережно завернул ключ на 32 обратно в тряпицу и положил в инструментальный ящик. Теперь это был не просто инструмент — это был артефакт, прошедший крещение Сгущённой Мечтой.

Ночь в цеху № 404 затянулась, становясь всё более уютной и осязаемой. Когда «Абсолютная Реальность» была допита до последней прозрачной искры, Егор Петрович порылся в своём бездонном мешке и извлёк на свет пачку пельменей — промёрзшую, со звонкими льдинками внутри, настоящую «категорию Б», которая на Земле ценилась выше любых марсианских деликатесов.

Дядя Вася, мгновенно преобразившись из философа в завхоза, метнулся в тёмноту склада. Через минуту на верстаке уже шипела старая газовая грелка, а в закопчённой кастрюле закипала вода.

— Пельмени — это, Егор, фундамент цивилизации, — наставлял дядя Вася, помешивая варево ржавой ложкой. — Это символ того, что внутри у нас всегда есть мясо, как бы нас жизнь в тесто не закатывала.

Они сидели у грелки, как у костра в первобытной пещере. Ели обжигающее тесто, макали его в рассол из-под огурцов и вспоминали, как в девяносто четвёртом вместе чинили канализацию на орбитальной станции «Авось Пронесёт», используя только жевательную резинку и суровую нитку. Или как Дядя Вася учил Егора определять на глаз степень износа прокладки в параллельной реальности. Время в цеху окончательно зациклилось, превратившись в тёплый кокон, где не было ни будущего, ни прошлого — только пар от кастрюли и тихий гул Гипер-котла.

Первым зевнул Дядя Вася — широко, с хрустом в челюсти, будто у старого станка сработал ограничитель. Петрович тут же подхватил, чувствуя, как накопленная за световые годы усталость наваливается на плечи мягким ватником.

— Старый я стал, — с грустной усмешкой прохрипел наставник, вытирая руки о тряпку. — Время детское, полпервого ночи всего, а меня уже в сон клонит. А ведь так душевно всё… — он ещё раз смачно зевнул, да так, что покатились слёзы. Затем вздохнул полной грудью, хлопнул Егора по плечу. — Спасибо тебе, Петрович! Порадовал старика. Не только ты тут гайки внутри себя законтрил, но и я будто лет надцать сбросил. Будто снова молодой, и впереди ещё целая вечность нечищеных труб.

Они вышли из цеха в прохладную земную ночь. Над головой висел Млечный Путь — огромный, дырявый, искрящийся плохой проводкой и вечно подтекающий. Но теперь Петрович не боялся этой бездны.

У входа уже мигало огнями вызванное им гипертакси — бесшумная капсула, выглядевшая здесь, среди ржавчины, как инопланетный зонд.

Они пожали друг другу руки. Ладонь Дяди Васи была сухой и твёрдой, как наждачная бумага, и в этом рукопожатии было больше смысла, чем во всех дипломах Межгалактического Института Инженеров.

— Бывай, наставник, — тихо сказал Егор.

— Не теки, Петрович. Держи давление, — подмигнул дядя Вася. — И помни: если вдруг покажется, что Вселенная рушится — просто проверь, не разболтался ли фланец на твоём собственном баке. — он легонько постучал по голове. — С него всё начинается.

Такси бесшумно взмыло в ночное небо. Егор смотрел в иллюминатор на уменьшающиеся огни завода. Он думал о том, что дядя Вася — и есть тот самый Вечный Сантехник, который своим присутствием на этом заброшенном заводе не даёт планете сойти с орбиты. Один старик на ящике, банка огурцов и ключ на 32 — вот и вся защита человечества. И этого, чёрт возьми, работало.

Утро в космолёте «Утюг-М» началось не с сирены, а с мягкого, уверенного баритона гипердвигателя. Навигационные системы светились ровным зелёным светом, а на верстаке в кают-компании стоял Компас Настоящего Момента, стрелка которого упрямо и честно указывала: «ТЫ ЗДЕСЬ».

Егор Петрович стоял в машинном отделении. Он только что закончил работу с протекающим левым баком. На полу больше не было луж, а на злополучном фланце красовалась свежая, аккуратная заплатка, дополнительно укреплённая — на всякий случай — парой витков синей изоленты.

Он вытер руки ветошью, подошёл к иллюминатору и посмотрел на удаляющийся шар Земли. Душа была прополоскана, мысли — откалиброваны, а резьба на совести — восстановлена.

Петрович махнул рукой на прощание земному шару и пошёл по коридорам «Утюга-М», насвистывая какой-то простой мотивчик, точно зная: пока в этом мире есть заброшенные заводы, гранёные стаканы и люди, готовые «пропихнуть» Будущее через силу — всё будет работать. На синей изоленте, на честном слове, но — будет.

Он вспомнил вчерашнюю «Абсолютную Реальность» и те трещины в мироздании, которые они затягивали вместе с дядей Васей. И истина больше не казалась ему далёкой звездой. Она всегда была рядом, пахла пельменями, старым металлом и честным трудом.

— Ну, поехали, — негромко сказал Петрович сам себе.

Он решительно сел в кресло пилота. На пульте замигал сигнал входящего вызова с какой-то далёкой туманности, где, судя по всему, опять что-то пошло не так. Егор Петрович не поморщился. Он просто поправил кепку, проверил показания на панели и вывел двигатель на маршевый режим.

«Утюг-М» чихнул, прочищая отремонтированный двигатель, и полетел на очередное задание, оставляя за собой уверенный след уверенного в себе звёздного сантехника.