Сапфировая королева

Невероятное волнение в приморском городе.— Король дна и его подданные. — Подозрения. — Китаец говорит свое слово, причем не по-китайски.

— Господа, я пригласил вас, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. К нам едет баронесса Корф!

Произнеся эти слова, Виссарион Хилькевич, в прошлом любительский актер, выдержал значительную паузу. Он хотел дать присутствующим время осмыслить столь сногсшибательное заявление, однако никто из собравшихся в просторной гостиной его особняка даже ухом не повел.

— Кто такая баронесса Корф? — прогудела Розалия Малевич.

Четверть века тому назад Розалия была стройной красавицей, которая с непостижимой легкостью разбивала мужские сердца и давила заостренным каблучком их осколки. Однако с тех пор многое успело перемениться, начиная со стана Розалии и кончая ее профессией. Некогда грациозная красавица расплылась и потучнела, но не утратила деловой хватки, которая когда-то позволяла ей бросать любовника, лишь дочиста обобрав его.

Ныне же Розалия заправляла сетью веселых домов, где почтенные отцы семейств вкушали отдохновение после трудов на благо государства и находили убежище от папильоток своих жен. Также ей принадлежали заведения попроще, куда захаживали в основном матросы и пролетарии. Несмотря на то, что в славном городе О. все были прекрасно осведомлены о характере ее деятельности, пани Малевич пользовалась среди обывателей уважением, которое не могли поколебать ни ее чрезмерно яркие платья, ни ее еще более яркое прошлое. Заполнив собой все громадное кресло, Розалия с мученическим видом обмахивалась веером из разрисованных лебединых перьев, и лицо ее лоснилось от пота.

— Похоже, баронесса не лишена интереса, — заметил сутенер Жорж и улыбнулся.

В жизни Жорж носил заурядную фамилию Аронов, но о ней давно уже позабыли, потому что все жители города О. называли его просто по имени. У этого гладкого, сытого, пустоголового брюнета была одна страсть. Он обожал говорить стихами и к месту, а еще чаще не к месту, уснащал свою речь рифмами.

Хилькевич не любил Жоржа, и если хозяин дома пригласил его, то исключительно из симпатии к Розалии, которая в нем души не чаяла. Жорж был ее помощником в нелегком деле управления борделями — настолько, насколько вообще можно было являться помощником мадам Малевич, которая все стремилась контролировать лично и никого не подпускала к своей власти. Хилькевич знал, что иногда Розалия покрикивает на Жоржа, а иногда и пускает в ход кулаки, если ему случается чем-то ее прогневить. Ее раздражало, что он неумен, и в то же время она была готова скорее мириться с его глупостью, чем с чужой сообразительностью. Услышав его слова, она насмешливо фыркнула.

— Знавал я когда-то одну баронессу, — объявил ростовщик Груздь. — Но ее точно звали не Корф. Да и никакая она была не баронесса, по правде говоря.

— А вы, граф? — отнесся Хилькевич к молодому блондину, который развалился на диване, поигрывая тросточкой.

— Признаться, мне неизвестно, о какой особе идет речь, — отозвался блондин и с истинно аристократическим презрением поджал узкие губы. Хилькевич повернулся к его соседу.

— Моя не знай никакой баронесс, — сообщил последний, при ближайшем рассмотрении оказавшийся чистокровным китайцем. Его звали Вань Ли, и в О. он с большим успехом занимался торговлей опиумом. Что же до узкогубого графа, то в городе он был известен как шулер, шантажист и вообще темная личность, — что, впрочем, не мешало ему посещать дворянские клубы и быть вхожим даже в дом полицмейстера. Стоит, однако, отметить, что у полицмейстера было восемь дочерей на выданье, а на безрыбье, как гласит народная мудрость, и сам станешь раком.

— Может быть, хватит разыгрывать тут сцену из "Ревизора"? — желчно предложил старый вор Пятируков. — Виссарион Сергеевич, что это за баронесса и почему вы собрали нас здесь, чтобы сообщить нам о ее приезде?

— И, между прочим, оторвали от дел! — пропыхтела Розалия.

Хилькевич скользнул взглядом по ее лицу, по которому катились крупные капли пота, по подбородкам, которые студенистыми зигзагами спускались на грудь, вспомнил, как невыразимо был когда-то в нее влюблен — и тотчас же отогнал от себя это воспоминание.

Потому что, в конце концов, они собрались здесь для чрезвычайно серьезного дела.

— Баронесса Корф, — объявил он, — авантюристка.

В водянистых глазах графа Антонина Лукашевского мелькнули искорки интереса. Морщинистое лицо Пятирукова выражало искреннее недоумение. Он знал Хилькевича очень давно и не мог понять, почему тот так беспокоится по поводу какой-то авантюристки, на которую любой из них легко сумеет найти управу.

— И что же? — спросил Груздь с любопытством. Старый лис предчувствовал занятное продолжение, и интуиция, как всегда, его не обманула.

— Она авантюристка на службе у императора, — пояснил Хилькевич.

В гостиной повисло напряженное молчание.

— Позвольте, то есть как? — вскинулся Жорж. От удивления он даже забыл вставить в речь очередной стишок.

— Обыкновенно, милостивый государь, — отвечал Хилькевич. — Это весьма ловкая и опасная особа, как мне доложили. Завтра она приезжает в наш город с утренним поездом. Губернатор, полицмейстер и прочие высокопоставленные лица уже предупреждены и вовсю готовятся к ее прибытию.

—А, — протянула Розалия, — так вот почему так спешно чинят мостовую возле памятника! А я-то все гадала, к чему это… Царь ведь должен приехать только через три недели! Ну, теперь все ясно!

— И еще цветы на клумбах меняют на свежие, а то старые совсем завяли, — подал голос самый юный участник собрания.

Хилькевич с неудовольствием оглянулся на него.

— Васька! — угрожающе прошипел Пятируков. — Я тебе!

Племянник Пятирукова, молодой, но уже многообещающий вор Вася по прозвищу Херувим потупился. Он попал сюда только потому, что дядя пожелал познакомить его с могущественным Виссарионом Хилькевичем, господином и повелителем всех преступников в городе. Ни один карманник, ни одна проститутка, ни один попрошайка не задерживался в О., если ему не удавалось найти общего языка с этим приземистым, коренастым, благообразным господином в седых бакенбардах.

Внешность у Хилькевича была самая что ни на есть располагающая, улыбка поражала своим добродушием, а интонации голоса завораживали прямо-таки генеральской величавостью. О нем и в самом деле говорили, что он когда-то воевал, но где именно и с кем, предпочитали умалчивать. В О. он жил уже много лет и как-то незаметно, неприметно подмял под себя все, что копошилось, прозябало, блистало, жирело и нищенствовало на городском дне. Ни одно крупное дело не свершалось без его ведома, и когда случалось какое-нибудь громкое преступление и полиция заходила в тупик, ей приходилось обращаться к нему и униженно просить его о содействии. Все знали, что его друзья не остаются внакладе, а о его врагах было доподлинно известно, что они долго не живут.

В остальном же это был весьма приятный человек, хлебосольный хозяин и безупречный гражданин. Женой его была единственная дочь богатого купца, на которой он женился в 40 лет по любви — к ее деньгам, разумеется, но отчасти и к ней самой. Так как жена не задержалась в этом мире, Хилькевич остался вдовцом и жил в одиночестве в своем большом красивом доме, который охраняли угрюмые слуги из числа преданных ему людей. То обстоятельство, что Виссарион Сергеевич, который мог позволить себе едва ли не любую женщину в О., решил хранить верность умершей, немало озадачило городских сплетников. В их представлении глава преступного мира должен был пить, как рыба, кутить и озорничать напропалую, однако Хилькевич был вовсе не таков. Он был известен в О. своим воздержанным нравом и скромным образом жизни, — при том, что все эти достохвальные качества вовсе не мешали ему жестоко разделываться с теми, кто имел несчастье посягать на его власть.

Кроме того, он не терпел, когда обманывали совсем уж беззащитных людей, детей и стариков, и полицмейстер де Ланжере никогда не упускал случая рассказать в обществе историю о Хилькевиче и некоем жулике, выманившем у доверчивого ребенка рубль, который мать подарила ему на день рождения. Хилькевич знал эту семью — он всегда все знал, — знал, что мать надрывается на трех работах, чтобы вывести единственного сына в люди, и ему не понравился поступок жулика, как не понравилось и то, что тот похвалялся, как легко обвел вокруг пальца наивного мальчонку. На следующее утро представительный полицейский принес матери рубль, объявив, что злодей был пойман и сознался в содеянном, а чуть позже жулика обнаружили в версте от города, избитого до полусмерти. Кто именно его так отделал, навсегда осталось загадкой для правосудия, но только не для сплетников, восхищенных великодушием короля воров, а еще более тем, что оно не принесло ему ровным счетом никакой выгоды.

Однако в большинстве случаев Хилькевич, когда ему приходилось действовать решительно, руководствовался куда более прозаическими мотивами. И тот же красавец де Ланжере, потомок французских эмигрантов, что при императоре Павле Петровиче обосновались в городе, мог поведать немало историй о ворах, которые покидали О. со сломанными пальцами и ненавистью в душе, об убийцах, которых находили в канавах с пробитыми головами, и о внезапных исчезновениях людей, которые по каким-либо причинам сделались неугодны улыбчивому Виссариону Сергеевичу. И де Ланжере отлично знал, что стояло за этими исчезновениями, и все в городе знали — но ничего не могли поделать.

Для проформы губернатор отряжал следователя Половникова к Хилькевичу, и Хилькевич принимал гостя на террасе дома, обращенной к морю, вздыхал, уверяя, что он тут ни при чем, и одновременно бросал крошки голубям. Из всех живых существ ему больше всего нравились птицы — может быть, потому, что они были вольны летать и отрываться от постылой земли, а может быть, потому, что когда-то в далекой юности — настолько далекой, что даже де Ланжере не смог ничего о ней пронюхать, — король дна промышлял их продажей. И Половников, которому даже не предлагали сесть, кланялся, вздыхал, извинялся, что отнял время у столь почтенного человека, и семенил обратно к себе — писать бумагу по поводу обнаружения очередного мертвого тела, принадлежащего неизвестному лицу.

За много лет, что Хилькевич не без успеха управлял своим двором чудес, его по-настоящему никто не осмелился побеспокоить. Столичные сыщики были далеко, у московских хватало своих дел, а с местными властями он ладил отлично. Однако теперь приезд неведомой баронессы Корф вселял в него смутную тревогу. Он успел уже кое-что разузнать о ней, и то, что он разузнал, ему не слишком понравилось. Он еще был готов смириться с тем, что она красавица, разведена и склонна к различного рода приключениям, но то, что баронесса была умна, бесстрашна и никогда не отступалась от намеченной цели, устраивало его куда меньше. Хуже всего, впрочем, была причина, по которой она должна была вскоре оказаться в О. Причина эта представлялась многоопытному Хилькевичу не то что надуманной, а крайне неубедительной, и в глубине души он не сомневался, что на самом деле баронесса явилась за его головой.

— Сколько шума из-за какой-то вертихвостки! — проворчал ростовщик Груздь.

— Много шума из ничего, но мы ведь не знаем всего, — вставил Жорж. — Не так ли?

Вася Херувим чихнул и сделал движение, чтобы вытереть нос, но натолкнулся на свирепый взгляд своего дяди, съежился и обхватил себя руками.

— Виссарион! — плачущим голосом воззвала Розалия. — А правда, зачем она к нам едет?

— Из-за некоего Валевского, — ответил Хилькевич.

Граф Антонин Лукашевский вскинул бровь и разом сделался как две капли воды похож на своего предка — короля, который интересовался звездами и поэзией, а в перерыве между этими увлечениями отравил две или три жены, которые имели несчастье не разделять его вкусов.

— Позвольте! Вы имеете в виду Леонарда Валевского? Того, который называет себя Леон Валевский?

— У, этот молодчик мне известен, — беззлобно вставил Пятируков. — В своем деле он дока!

— Mais certainement[1], вы же с ним коллеги, насколько я помню, — кисло заметил граф.

— Нет, — твердо ответил Пятируков, — наши амплуа разные, Антонин Карлович. Он скорее по сейфам специалист, а я больше с людьми привык работать.

— По сейфам он специалист или по чему там, — вмешался Груздь, — но, право же, это смешно! Прежде всего потому, что Валевский не наш, он в Варшаве промышляет, а у нас тут, между прочим, не Польша![2]

И он победно поглядел на китайца, который, как всегда, улыбался, сохраняя совершенно невозмутимый вид.

— В Варшаве или не в Варшаве, это дело десятое, — фыркнула Розалия. — Я не могу понять, зачем он вообще мог им понадобиться!

— Кажется, он опять сбежал из тюрьмы, — нерешительно заметил Жорж. — Я об этом читал в газетах.

— Он уже раз пять сбегал из тюрем, — отмахнулась Розалия. — Нет, тут что-то не так!

Хилькевич кашлянул.

— Он украл драгоценности Агаты Дрейпер, — сказал он.

— Что? — изумился граф.

— Знаменитую парюру[3], которую подарил ей великий князь Владимир, — пояснил Хилькевич. — В поезде на Варшавско-Венской дороге. Как это ему удалось, до сих пор не могут понять. Горничную на всякий случай арестовали, но она ни в чем не созналась. Говорят, что на одни бриллианты, из которых сделана эта парюра, можно купить половину нашего города, а ведь там не только бриллианты были.

— Агата Дрейпер — это знаменитая танцовщица? — довольно сухо спросила Розалия, поводя необъятным бюстом. Как и все бывшие красавицы, она от души ненавидела красавиц настоящего.

— Да какая танцовщица, — проворчал Груздь и вслед за этим весьма колоритно обозначил истинный род занятий мадемуазель Дрейпер.

Агафон Пятируков сосредоточенно размышлял, шевеля морщинами.

— То есть драгоценности пропали, свистнул их Валевский, а драгоценности — подарок великого князя, стоят черт знает сколько, и поэтому столичную даму прислали сюда искать Валевского, у которого они должны быть, — подытожил он. — Я правильно понял?

— Ну да, — ответил Хилькевич. — Все верно, за исключением того, что Валевского в этом городе нет и быть не может, и искать его тут совершенно бессмысленно. Так что зачем баронесса Корф на самом деле сюда явилась — большой, большой вопрос.

Вася Херувим затаил дыхание, потому что ему снова до ужаса хотелось чихнуть, но он понимал, что если сейчас, в это мгновение, нарушит торжественность момента неуместным чихом, то не видать ему теплого местечка в славном городе О. как своих ушей или, допустим, лопаток. Он надул щеки, покраснел, стал тереть нос…

— Аааапчхи!

Сутенер подскочил на месте. Розалия недовольно всколыхнулась.

— Будьте здоровы, Вань Ли, — сказал Груздь с тонкой улыбкой немолодого человека, который сам давно нездоров и отлично знает цену истинному здоровью.

— Сипасиба, — отозвался китаец, который только что чихнул. Он поймал недовольный взгляд Хилькевича и заулыбался. — А почему ви говолиль, что Валевский нет в голод? Он ведь тут есть, да?

— То есть как? — пролепетала Розалия, покрываясь пятнами.

И тут Хилькевич допустил промах — положим, не непростительный промах, за который платишь жизнью, но промах, за который он еще долго будет себя корить после окончания беседы. Он позволил себе показать, что не знает чего-то, что знают его подчиненные.

— Что? — прошептал он. — Но как… Вы о чем, Вань Ли?

Китаец, в свою очередь, так удивился, что даже улыбаться перестал.

— Ви не знать? Виссалион! Ведь Валевский зедеся, да! Я его видела в госитиница "Евлопейский". Навелное, он там и плозивает, как вы думаете? И что тепеля ви намелена пледплинять?

[1] Ну конечно (франц.)

[2] Польша в описанное время входила в состав Российской империи.

[3] Набор украшений, созданных в одном стиле (выражение XIX века).