Сапоги Святогора

Текст выделенный курсивом, является современным аналогом слов, произносимых героями в контексте расказа.

Волот смотрел на свои сапоги, которые, как говорят, каши просили. Да и как им не порваться, коли всё по горам взбираться приходится. Конь-то он не коза, по скалам не скачет, а вот тех же козлов на жаркое токмо в вышнях горних и добудешь. Он ужо носы сапогам и ремнями перетягивал, так они с запятников порвались. Как быть таперича? Без обужки по горам много не находишь, да и не к лицу божьему сыну босым ходить, а вдруг люди увидят, засмеют волота, сына самого Велеса. Святогор нахмурился, задумавшись. Мать он помнил смутно, батя её у Перуна позорил и в пещеру заточил, покуда она коровой перекинулась, как праматерь Земун. Потом смирилась и девой Мокошь обернулась, родила Велесу несколько сынов, в том числе и Святко,то есть его, Святогора. Потом пришел Перун, батя тогда по делам в Пекельное царствие отлучился, души за Кромку водил, а громовержец всё молниями да пожег. Братья погибли, а его, малого, Мокошь-мать в подполье избеное упрятала, тама и выжил. А Мокошь Перун себе забрал, освободил, значит. Жить-то она всё одно с им не стала, оборотилась дождем весенним и пролилась слезами своими за сынов в мать-сыру землю. Прежней ей ужо стать не суждено было, возродилась она Хранительницей путей междумирья, избушка ее на курьих ногах на кромке стоит, всё к бате поближе. Но ходу туда с живых никому нет, потому не видались более с ней ни Велес, ни Святогор. Велес в заботах всегда, ответь поди на требы всех славу возносящих, с ведунами теми жа возни скокма, времени на сына нетуть. Потому отдал батя его малого дядьям двоюродным на воскормление, впрочем, ужо на воспитание. То бишь кормиться и ложку в рот засунуть к той поре Святко и сам ужо мог. Дядья аще те межеумки были, сыны Матери-сырой земли и Даждьбога, могутством великим обладали, а с умишком нехватка. Дубыня один чего стоил, каки дубы в дубраве выросли более остальных, в землю запихиват значит надоть, а кои не доросли, в верхи тянуть. Не богаче и Горыня, скалы в порошок крошил, ну хоть водам горним пути прокладывал, изливались потоки к низу. А там третий брательник, Усыней зовомый, ручейки энти обводил по путям земным. Какое тут наставление, как жить-поживать. Хорошо хоть диду Род иногда в вышние пределы забирал, показывал древо мировое да уму-разуму поучал. Так и вырос Святко в волота, повыше леса стоячего, пониже облака ходячего, но то с конём вместе. А так волот как волот, пять саженей с вершком. Неожиданно отвлек волота от раздумьев шум да гам. По горней тропке трое людей шли, да спорили о своём. По виду калики перехожие, два старца немощных и отрок годин двенадцати. Тут Святогора и посетила думка.

- Эй, человеки, подь сюды, - гаркнул что есть мочи Волот.

Уронив заплечные мешки да сумы переметные, старцы пали ниц, подросток-поводырь тоскливо посмотрел на расползающееся пятно на портах спереди и открыл рот. Святогор, подумав, решил понизить силу гласа. - Ну вы эта, хватит поклоны бить, потребу одну справить надобно.

- Батюшка Святогор, не имай жизни наши, мы-то ладноть, а ребетёнку аще пожить ба, - заголосил один из старцев. - Тпру, понёс оглашенный, пальцем не трону, сказываю же, дело еси.

- Сказывай, отче, вельми потщимся,сотворим яко наилучьше.

- Самоцветы дам, дабы сапоги сточать гоже. Чеботарям кожи купи, накажи чоботы сотворити, яко сотворят, да принесиши мене.

- Ладно, батюшка, поспешим яко мощно. Надобно токмо меру с тебя сняти.

Святогор отдал три каменя самоцветных, коих знал залежи немерено. Калики ушли, сняв мерку с его ноги, поспешая исполнить завет. Святогор в благости-негою обуялся. Принесут сапоги калики, далее по кручам восходить можно. Постепенно мысли его оборотились обратно в былое…

* * *

«Горыня, возлежа на склоне утёса, выемкой коего пользовался как удобным ложем, разглогольствоволал о последнем с братьями подвиге. Костерок уже рассыпался багровыми угольями, уха из котла вычерпана деревянными ложками до донышка, хмельной медок почти допит.Дрема липкими лапами ужо склеивает веки очей, даря обманчивые видения реальности, коих не происходит в Яви. Святогор лежит на зимней шкуре десятигодовалого медведя и дивиться байкам дядьев. Они ужо и с пеласгами породнились, семя свое оставили в землях Ханаанских, и с Амужонками-поляницами ратились, где тоже отметились. Везде были, усе поняли. Токмо простоваты дюже дядья, ни каменей, ни злата буграми. Шрамы да рубцы по всем телесам, да бошки отбитые напрочь.

Когда Святогор подрос, понял, что дядья не пустобрехи, но дюже подвиги свои приукрашивают. ..»

* * *

Калики остановились лишь через три версты от того места, где их споймал страхолюд. Они сели задами прямо на пыльной тропинке, тяжело дыша и отхаркивая тягучую слюну. На старости лет такого страху натерпеться, ведь тому раз плюнуть и растереть мокрое пятно по скале, Волоты они на гнев невоздержаны. Мальчонка-поводырь теперь и вовсе будя всю жизнь заикаться. Отдышавшись немного, пошупав самоцветные каменья, тронулись далее, обсуждая случай. О таком надобно кощуну сотворить, как могутный хоробр Святогор умолил святых людей сапоги ему стачать, а те и сотворили, силою Рода, обувку несчастному. Так и шли, кощуну ладя, дошли через пять ден до града, решили поначалу не к чоботарям идти, наказ Святогоров исполнять, а зайти в корчму, пересохшие глотки промочить. Тама и осталися на три дня с другами новообретенными, спасение свое из лап чуда-чудовищного отмечати. Тута и пригодилися камени самоцветные, два за явства и питие на всю братию отдали, един оставшийся лучшему побратиму подарили, кто таков, потом вспомнить не смогли. Зорька росная побудила зябью телесною посреди луга, видать, выперли их из града, посколь нечем более за гульбу платить. Побрели далее калики с поводырем, мучимые болью головною и муками совести за неисполненный завет, хоробру даденный. Так и добрели оные доходяги, неведомо через сколько, до села Карачарова, что близ Мурома обретается. Попросились они в один двор на ночлежку, в другой, никто не привечает калик перехожих, бродяг вонучих. В третьем дворе приняли, определили в хлеву пристанище, с курами и порося совместно. По утру проснувшись, выползли калики с мальчонкой во двор широкай, солому да какахи из волосьев повыдирали, зевотой скулы повыворачивали, глядь, а на скамеечке дубовой мужик молодой сидит, на солнышке греется.

- Здрав буди, хозяин молодой, - поклонишася ему калики, - исполать за кров и ночлежку.

- Аз есмь сынок хозяйский, Ильею прозываюсь. Батя мой с мамкою в поле пошли, землю корчевати под пашню. Мене дом блюсти оставили, вынесли на двор. Тридцать и три лета на печи сижу, руце мое и нозе невладею.

- Эка вона как- удивилися калики, - А иже хозеева в поле суть, кто убо нас насытит да напоит, честь воздаст?

- Матушка чугунок с хлебаловом да ковригу ржаную тамо оставила вам, и благословение на путь добрый вслед, -указал им мужик на чурбак посреди двора, полотеницей холщовой покрытый.

Сели калики круг чурбака, да снедати принялись, да к парняге присматриваться. Ноги, руки вроде двигаються, а встать не могет. «Мудово…(Абазия)*», - рек один. «Совсем мудово..(Астазия)*», - рек вторый.

- Ой лихо! Встала корка в горле, - закашлялся калика перехожий, - не сыщется ли у батюшки твоего водицы дивной, от коей петь охота да глумиться вволю?

- Есть у нас брага в погребе, да сходить-то некому. Недужный я, недвижимый. Резвы ноги меня не держат, -улыбнулся Илейка, знал он чудесные свойства той водицы.

Схватил ендову полуведерную поводырь и скорым-скоро нацедил в погребе браги. Вынес ендову на крыльцо. Отхлебнули калики странствующие из той ендовы и молвят:

– А теперича, Ильюша, сам испи!

Испил Илейка браги и почуял, яко сила в нём прибывает гораздo.

– Пей, добрый молодец, ещё, –глаголют ему странники. Приложился Илья ко ендове вдругорядь и испил вконец. Вопрошают калики странствующие:

– Чуешь ли, Илья, перемену в себе?

– Чую я в себе силу немереную, –отвечает Илья, можно бы и аще более.

Подошел к ему один калик и как даст подзатыльник, чтоб в челе по местам всё разместилось, и мысли, и части:

- Встань сам и сойди в погреб, уважь старость, - заорал ему на ухо старец.

Встрепенулся Илейка, вскочил на ноги. Хмыкнул удивленно и полез в погреб. Когда выпили следущую ендову,сходил Илья и за третьей. Когда третью допили и животы пучить начало, молвили калики:

- Четвертой не избыти, падем тута. Пора нам в путь. А ты, Илейка, запомни завет. Силой Святогоровой тя исцелили мы зельем сим, Святогору и долг платежом твой и родительский. Се пядь стопы его, обужку ему учините, да де не лапти с постолами а сапОги, и снеси сам, поклоны от нас земные. Откланялись Илье калики перехожие и поспешили, лыбясь, в поля, где лопухи поболее. Два дела разом сделали. И совесть очистили, и сапоги обрядили. А Илья поспешает родителей порадовать. По сказаньям ведает, где трудятся. Старики пал сожгли да утомились, прилегли отдохнуть. Сын будить, тревожить отца с матерью не стал. Все пенья-коренья сам повыворотил да в сторону оттаскал, землю разрыхлил, аки сейчас пахать да сеять. Пробудились Иван с Ефросиньей и очам своим не верят. «В
единочасье пал наш от кореньев, от пеньев очистился, стал гладок, ровен, аки яйцо кати. А нам бы той работы на седмицу хватило!» И паче того дивились, когда сына Илью увидели: стоит пред ними добрый молодец, улыбается. Статный, дородный,светлорадостен, пьян. Смеются и плачут мать с отцом. – Вот радость Нам, утешение! Поправился наш ясный сокол Илеюшка! Теперь есть кому нашу старость призреть!» Рассказал Илья Иванович про исцеление, низко родителям поклонился и вымолвил: – Благословите,батюшка с матушкой, меня в путь-дороженьку, мир поглядеть, да себя показать. Услышали старики речь такую, опечалились, пригорюнились. А потом рече Иван Тимофеевич:

– Не судьба, видно, нам зрети на тебя да радоваться, коли избрал ты долю не крестьянскую. Нелегко нам расставаться с тобой, да нечего творити. На дела благие завсегда благословлю.

Справили за седьмицу сапоги богатырские, две бычьи шкуры ушло, трое чеботарей и день и ночь трудилиси, да источали таки диво дивное. Запихал Илья их в мешок заплечный и подался из дома.

*Абазия- потеря способности ходить, в основном при заболеваниях нервной системы, связанная с расстройствами равновесия тела или с двигательными нарушениями нижних конечностей. Паралич нижних конечностей отсутствует и больной может совершать соответствующие действия, в необходимом объёме и с достаточной силой, лёжа. Чаще всего встречается при диссоциативных (конверсионных) расстройствах (ранее называвшихся истерией)

* Аста́зия (от др.-греч. ἀ- — приставка со значением отсутствия и στάσις — стояние, осанка) — нарушение способности стоять. В лежачем положении у больного движения в ногах сохранены, координаторных расстройств нет, мышечная сила достаточная. Может быть вызвано нарушением координации мышц тела при обширных поражениях лобных долей мозга и мозолистого тела.

* * *

«Пока мог Святко по земле ходить, пока носила Мать-сыра земля, навещал он Горыню, вернее голову его, к матери-земле приросшей и ее жизненными токами питаемой. Надо же ему было в такой глум ввязаться.Попросили дальние родственники, то ли троюродные, то ли вообще седьмая вода на киселе, помочи в боротьбе с соседями. Спор у их вышел за пастбища, да до рати дошло. Ну и ввязался Горыня, за своих пошел стенкой стоять. Было то в краю полуденном, в пустошах Аккадских, в земле Филистимлянской. Возглавил Горыня воев местных в боротьбе с Давидом Чернобородым, народа Авраамского. Сошлись рати в пустошах, встали станом друг супротив дружки. Послал посылов к Горыне Давидка Чернобородый, рек через посылов таки речи:

«Не надоть кровушки лити лишней, давай стренимся да оговоримся, авось буде у нас со-глашение».

Добро выразил Горынюшко-Вертигор, обзываемый местными Голиафом, то есмь человек-гора, либо человек, пришедший с гор. Встретились в шатре меж воинств, как водилось издревле, выпили как полагается, разговорились. Оказалось, что и ратиться не для чего, токмо зря собрались. Еще выпили, побратались, клятвы принесши. Затем Чернобород поведал Горыне о мече-кладенце, что за восточными горами на бреге моря хороним, и кто володеет им, тот неуязвим для обычного железа. И рек Чернобород, мол, коли добыть совместно тот кладенец, когда одному опасность грозить буде, кладенец ему в помочь, коль другому, отдаст, у кого кладенец. А коль обоим, то совместно борониться. К со-гласию пришли, то в едином гласе слова одинаково рекли. Чернобород колодуном оказался, ворожил в коло, переносящим за три моря в един миг. Так и шагнули за моря. «Сломав затворы и преграды, добыл Горыня меч из клада. Вернулись также в один миг. Два лагеря стояли в поле, никто не знал о договоре». Так сложил о своей доле быличку скучающий в пустоше Горын. Ну, ежели по делу сказывать, то вернувшись, подвыпили аще и спать легли. А очнулся Горыня ужо в краю родном, куды забросил его главу колодун Чернобород. Как потом Святко узнал, выйдя с шатра поутру, Чернобород обьявил всем: «Что ночью темной при луне решили спор без свальной битвы они с Горыней порешить. Сошлись в своем единоборстве, без посторонних глаз и уст. Сразил врага он в честном бое, ратясь как лев во чистом поле, каменьем поразив в чело, затем и отрубив его. И тщась утерянной победой, Филистимляне отошли». Святогор вдруг понял, что и сам начал кощуны ладить, заразная херня какая. Чернобород в исходе и царство, и кладенец заполучил. А Горыня, главой бессмертной, еще долго пужал проезжих, надо как-то глумиться, для своего удовольствия…

Тут Святогор очнулся от раздумий и узрел, что на тропке прямоходячей мимо его, мужик стоит и на его бессовестно воззирает.

- Гой еси ты, дерзновенный?

- Есмь аз, Микула Селянинович, оратарь Земли-Матушки, - смело ответствовал ему мужик, стоя босыми ногами на земельке. У рубахи рукава закатаны, порты полосатые тож до колен завернуты, бечевой подпоясанный, лапти подвешены на дубине, что на плече, сума переметная через выю.

- А я тя, окаянного, щас изломаю, дабы не зрил столь бесстыдно.

- Ты еси воистину богатырь славный, Святогор Власевич, но супротив мене силою не кичися. Попытайся сперва суму мою от земли оторвати.

Микула медленно снял переметную суму с плеч и поставил на землю, знал про то, что Святогора не держит Мать-сыра земля, а недавно и дождь прошел. Святогор тоже про то знал, но ронять молву о себе не собирался.Он сошел босыми ногами на землю и ухватил суму за вервь, как только потянул, поглотила его земля по колено, а сума и не ворохнется, потянул сильней — ушел по пояс.

- Твоя правда, не одолеть мне земной тяги, выручай, хоробр.

Не стал Микула Селянинович глум над волотом чинить, коль познал тот покаяние, спомог выбраться на твердь скалы. Схватил его там Святогор в охапку и молвил:

- Здесь сила моя, мог бы тебе костяк переломати, да братом названным нареку, за помочь твою.

Стали они потом братину пити, брататься кровно. Поведал Святогор Микуле грусть-печаль свою. Что отдал каликам каменьев на сапоги, да токмо нет их уже третью седьмицу, то ли забыли, а может, обманули его люди святые, вота и сидит он босый тут сиднем, далеко отойти не может.

- То не горе, не беда, приду к побратиму Никите Кожемяке, сладим чоботы.

Ушел Микула, остался Святогор на горе сидеть, сапоги дожидаючись. Вновь повел его разум хмельной к воспоминаниям жития прошедшего. Вспомнил он о другом дядье, Усыне-Крутоусе. Вода подчинялась ему, как зверек ручной, он играл ею, морозил, паром парил, туманом испускал. Наплодили с первой женой Ранней они инеистых велетов, кои жили на краю земли, да с богами местными бузу чинили. Потом что-то не заладилось, видно, совсем холодной стала она, прогнал жену Усыня и просватал внучку царя морского. Была та дива Моревна, сестрой двоюродной Усыне, сынам своим был он отцом и дядькой троюродным, потому сыны немного получались странными, в чешуе рыбьей. Три десятка и троих хоробров родила ему икроносная Морена, он теперь с ими носится по морю, не знает, чем занять. Им бы заставой где стать, в ратном деле воспитаться.

* * *

Илейка Муромский шел по лесу, мешок с сапогами уже весь загривок натер, пот глаза заливал, комар и гнус все чело источили. Решил Илейка костерок запалить, нашел полянку и под дубом раскидистым расположился. Затеплил огонек в сосновом сучье с игольем, да и прилег на дымку. Слышит Илья, кто-то кашелем давиться в кроне дубовой.

- Эй, кто там? Слазь на земь.

Засвистел соловьем некто, решил Илью провести. Но Илейка тридцать три лета просидел, соловьев слушая от безделия, его на мякине не проведешь. Достал Ильюша сапог богатырский из мешка, да как шибанет в крону. Зашуршало-затрещало, завыло в кроне, и свалился оттудова мужичок с сапогом в зубах. Сам невысок, борода по земле волочится, да и роду-племени неместного. Схватил его Ильюшенька за шиворот, да как встряхнет. Так и посыпалось с того всякой мелочи блестючей.

- Эва, диво ли узрел, аки сорока соловьем гласит. Ты же кто еси, злодей, расхититель частной собственности?

- Не гневайся, боярин могучий, сижу аз на древе сем, странников жду, у коих что стащу, аль что обронится. Всё подбираю, люд бо я нездешний, на путь-дорогу в земли свои коплю, смилуйся над убогим.

- Вононо чо, чу…..(мигрант) стало быть, ты и есть Соловей-разбойник, о коем молва людская ходит.

-Ага соловей, Булбул по нашему.

- Оно и видно чо балабол, хлебало не закрываеться.

- Не замай, хоробр, а я тобе поклад покажу, где доспех нурманский под каменюкой лежит, самому-то мене не сдвинуть ту глыбину, но ведаю, что есмь.

- Ну веди, коли так, шельма, —сказывал Илейка, запихав одной рукой сапог в мешок, другой татя неотпущая. За...топтал Илья костер и пошел путем-дорожкой указанной. Долго ли, коротко, а дошли до камня зело огромного, ну для мужичка энтого. Для Ильюши-то так себе, сковырнул он его на сторону, глядь, а там действительно вся сброя на воя, и меч булатный, и палица.

- Ну спасибо, уважил. Не буду я тя на поругание местным отдавати, а снесу-ка в Киев-град, пущай тобя князь местный вып…(депортирует) на лодиях из земель наших.

Запихал Ильюша татя иноземного в мешок, облачился в доспех, рукавицы боевые надел, палицу на руку привесил.Подпрыгнуть невысоко попытался, чуть не упал.

- Да ну на…, тут коняка нужон добротный, всю эту кучу дерь… добра на себе волочь, до той вон березки и дойдешь токмо.

Вдруг откуда ни возьмись,появился… табор цыганский. Обступили Илейку, головами качают, языками цокают.

- Такому богатырю конь богатырский нужон, купи коня, добрый молодец. Ты не смотри, что он один, в ём десять лошадиных сил,… (тюнинг-шмунинг) все дела.

Вывели коня цвета вороного, грива серебром горит, под седлом золоченным, ну короче, отвели глаза добру молодцу, тот мешочек с серебром и отдал, которай тут же под каменюкой лежал, как раз за табун заплатить можно было. Хоп, и нету табора, умчались в беспросветную даль. А тут как раз дождь пошел, ну и смыло с коня всё. Стоит мерин возраста преклонного, зубы порчены, бабки стоптаны, шкура линялая, грива седая, про седло вообще речи нет. Вздохнул Илья, погрозил кулачищем в беспросветную даль и поплелся вместе с конём по дорожке прямоезжей. Доковыляли кое-как до той же опушки, где Соловья Илья споймал. Раздул уголья хоробр, Соловью голову с мешка высвободил. Жрать нечего, дождь накрапывает сквозь листву. Вот и начал Соловей трель выводить:

- Пошто он тебе, мерин старый, давай забей его, мясца покушаем, хоть и жесткого, шкурой от дождя укроемся, всё польза.

- Трудился он тяжело всю жизнь, людям помогал, неужто старость достойную не заслужил.. (пенсию повышенную)? Не стану я его казнить смертию лютою, сведу в табун, заповедаю до кончины блюсти.

- Серебро-то у тя осталося? Кто за им без уплаты ходить станет.

- Отработаю, чай. Не брошу, коль дурень такой.

Замолчали человеки, под дождем скорчившись, но тут конь заговорил:

- Ждал аз сто лет витязя добра молодца, дабы с ним во дружбу вступити и видати дождался, чаю. Пусти ты мя, Илья ,во поле чистое, да умоюсь росою утренней во семи местах, да испью воды студенецкой из ключа живого, и по полудни вернусь ко тебе конём богатырским, другом верным. Удивился Илья, но отвязал мерина, пустил во чисто поле.

- Межеумок ти, Ильюша, сбег коняка от судьбинушки незавидной.

Целу ноченьку жались они к костерку под дождем, забылись лишь под утро сном тревожным.

Поутру же солнышко жаркое выскочило из-за небокрая, обсушило одежку. Похлебали водички горячей, голод кипяточком прижгли, и ждать стали. Вернее, Илья ждал, а Соловей нудил кажно мгновение.

- Дурень ти, бысть нечто разумения в тебе, но глуп еси. Веришь всякому прохожему, а мя вот в грош не ставишь. А ведь мы с тобою можем во злате купаться.

Прошло утро, полдень выкатывал солнышко на самый верх. Илья молча поднялся и стал обряжаться в доспех. Соловей брюзжал из мешка:

- Ладно ты падеши, мене же изрОниши, а я во край праотцев вернутися хощу не худоумцем.

Илья же вскинул мешок на плечи и повернувшись спиной в направлении чистого поля, зашагал прочь.

Не пройдя и десятка шагов, услышал он задорное ржание. Как вихрь подскочил конь буланный, молод, силен, грива темными волнами спускается к низу, хвост метлой метет.

- Не внял ты словеси моим, молодец добрый, но то прощаю тя, сам бы не уверовал. Ныне же прими мя яко друга-надежу, яко сопутника верного.

Обрадовался Илья, сел в седло, приторочив суму пред тем, и тронулись они в путь далекой, по дорожке прямоезжей.

* * *

Сидел Святогор на утёсе и ножиком булатным ноготки на ноге подрезал. Пока в сапогах был, незаметно, что они закрутились книзу, в подошву вросши. Подрезав, Дубыню вспомнил, тот роговицы ножные топором обрубал на пне древесном, бывало и с концами пальцев, зарастало как на дереве всё. Кады надоело ему шляться по землям заморским, творить непотребное в мощи своей, решил покоем обретаться, лесом озаботиться, любил он это завсегда. Так тепереча вон и не отыщешь в лесах, глотку сорвешь, покуда дозовешься. Выйдет лешак, леша...(Йети) и дети евойни тожа иети еще...(селикционеры). Он у их там навроде царя, все лешаки с лешачихами за советом и благословением ходют. А ужо коли забидят кого из их людишки, лес зорят, дичь зазря губят, огнем палят без ума, то встает лесу защитником Дубыня, выше бора стоячего вырастает. Коли не спужались сразу выроды, воем да ураганом заходится волот, тут уж и самые отчаюги в штаны отливают. Вот таки они, три первых волота наРуси-матушке были.Посмотрел Святогор сверху скалы, движется кто-то по тропке горной, присмотрелся, никак витязь с Окраины, оселедец с макухи, усы вислые, в зброе справной, сало жует.

— Гой еси, путник ли еси? Коего роду-племени будеши?

— Гой еси, яко и ты. Роду полянскому, ему же сродник ты по супружнице своей. Зовут мя Добрынею-хоробром.

— Что ж, присядь у огня, Добрынюшка, ратиться не след сродникам.

— Благо дарствую за госте приимство, отведай и ты снеди моея.

Угостились трапезой, браги Добрыниной отведали из фляги трехбадейной. Да и разговорилися за жись.

— Сходи, мил человек, до чобаторей, купи мене обувку любую, нету более мочи гузном на одной скале сидючи, взмолил Святогор в хмельном братании, положив собрату длань на плечо. Перекосило Добрыню от тяжести, но виду не показал хоробр.

— Добро, взад поеду, привезу тебе обувку. Уехал Добрыня, а Святогора опять в былое повлекло…

* * *

Самого Святогора тоже по земелюшке поносило, пока в возраст не вошел — решил к окияну податься, покуда взрастает, заморские царства поглядеть. Велеты растут всю жизнь, сначала как дети, потом как люди лет полста, потом ужо в волотов вызревают. Правда, по силе все одно людей могутней, даже дитем. Так вона он еще вьюношей поляницу очаровал, говорили потом, сына понесла та поляница, Вятко нарекла — уменьшительно от отцова прозвания, племени Вятичей родоначальника. А тогда сбежал Святко от гнева рода полянского. На отчине-то в те времена Горох за князя был, все знакомо, все по Покону — скукота, могли и оскопить сорванца.Море пленило его своим простором, познавая морехождение, он поселился у Данаев, назвавшись Гораклом, сходил с ими за золотой шкурой ягненка, руном зовомой. Взял в жены Мегару, дочь местного князя, зачал трех сыновей. Шествуя по путям земным и морям, побывал у многих народов, где стали поклоняться ему за справедность и доблесть. Близкий род троюродного Скифа, почившего к тому времени, зная его как Тарха-Таргитая, испросил правления его сыновей, чтобы смуты в племени не творити. Согласился тогда Святко, вместе с сыновьями даровал скифам плуг золотой, секиру и чашу- дары Рода. Рассердился тесть его, потомок Ярилы, реча, что предал он заживо внуков его и дочь огню дикости, предамши души их. И наложил виру на Святко, десяток порук исполнити, коли честь хоробра дорога. Честь свою блюдя и слово, данное скифам, исполнил Святко повинную. Так еще пару заставили его сполняти, не посчитав пару предыдущих. Все сполнил Святко, всех передюжил. И гидру помнил и жалел про расправу, льва Немейского, коего шкуру носил потом, птиц болотных с перьями бронзовыми — всех, кого сгубил по дурости молодецкой, жалел. Коров Гериона, Керинейскую лань, Критского быка, коней Диамеда, Эриманфского вепря на скотный двор Ерисфея свел и Цербера трехголового сторожить заставил, приведя из Навьего царства. По хозяйству- конюшни у Авгия почистил, пояс Поляниц добыл. Молва людская по-разному свершения его посчитала, какой первый, какой другой, но последний он помнил посейчас. Сумел еще какое-то время побродить по матушке-земле после предпоследнего, царице Лидии рабом и полюбовником послужил во искупление, еще четверых сынов зачал, в Трое доблесть показал, но тот последний, засчитанный Ерисфеем, изменил его жизнь. Брел он тогда долго на край земли, не одни вериги истаскал, не один железный посох источил, но добрел наконец до Атланта, свод небесный держащего. Вопросил исполина яблоков молодильных ему пожаловать, тот согласился, выслушав историю жития его, но попросил свод небесный подержать.Тяжело пришлось волоту, небесную твердь держать — дело не простое. Крепился Святко из последних сил, но делать нечего, держал. Принес Атлант яблоки, да слукавить решил — мол, подержи еще небо, а я до Ерисфея твово прогуляюся, яблоки ему снесу. Понял незамысловатую уловку скудного на ум исполина Святко, да виду не подал, согласился вроде, но испросил передышки, чтобы шкуру льва на плечи подложить, режет де кромка небесная по непривычным местам. Взвалил Атлас небо на себя, а волот яблочки подобрал с травы, да был таков. Возвращаясь краем Ливийским, был приглашен государем сей земли к престолу волот. Тот любого иноземца привечал, но с уговором, коли поборет гость царя, иди далее. Коли нет, казнил скоропостижно, а из черепов храм Бате строил. Сошлись хоробры в боротьбе. Борет царя Святко, тот без сил падает на землю, затем встает с прежними силами и подступается к ему внове. Борються день, в темну ночь. Понял Святко, что нечисто будто в том хороборстве. Потом поразмыслил Святко, родню перечел, вспомнил, что Антей энтот, царь Ливийский, сын Матери-земли сырой, а отче — Царь Морской. Он конечно, тоже божий сын, самого Велеса отпрыск, потому кто кому силой уступать должон, аще вопрос. И вдруг уразумел, мать она завсегда чаду все отдаст, потому и тянет силу Антей с матери-сырой земли. Да и друже Прометей об этом вещал вроде, когда он его оков лишил, из неволи Перуновой вызволив. Схватил тогда Святко царя в охапку, да и сдавил что было сил, над землёю держа. Долго противился Антей, но издох в корчах наконец. Бросил его Святко оземь, да и рассыпался тот прахом. Колыхнулась тут земля, прах сыновий принимая, застонала тягуче, скорбно, какой ни был, а сын всё же. И зашелестели деревья листвой, ветром согбенные, закричали птицы небесные, завыли звери пустынные, все в один глас. И послышался Святко в том гласе тихий шепот матери Антея. Не желала она более сыноубийцу терпеть на плоти своей, не станет отныне твердь земная опорой ног его. Почуял Святко, что ноги вязнут уже по щиколотку. Идти попытался, вязнут ступни, как в болоте. Только когда бегом припустил, не успевала Гея тяжесть его прихватить. Так бегом и добрался Святко до Ерисфеюшки, яблоки отдал и коня испросил. Но даже и на коне тяга его к земле тяжела была, долго не мог конь ретивый скакать под ним. Так и пробежали на сменках, то конь без него, то он без коня. Лишь на скалах, да глыбах каменных останавливались на привал. Да и те к утру на сажень в землю уходили, стоном исходя. Отдохнули только на Араратских горах, баранов с винной ягодой отведав, да травы сочной нашипавшись. Потом далее перебежками до родных для дядьев гор. Только тут успокоился, перевздохнул Святогор, родная твердь держала. Да так и остался на тысячу летов. Один раз токмо на зов сродственника Урала отозвался, помог змеепоклонников в горах Сиверских побити, да и успокоился потом. Теперича вон токмо о сапогах забота. Но нет покуда вести ни от кого…

* * *

Наконец пришел через седьмицу Микула Селянин, за им Илья свет Иванович-Муромов прискакал, за ими и Добрыня подтянулси. Перезнакомились хоробры, смуту и разор чинить не начали, поскольку
хозяин запретил настрого. Посидели, обмыли, как водится на Руси, обновки, брагой и медами. Намешали…!!!!

Ускакали Добрыня с Ильей с утра в Киев-град, Микула тоже поспешал на ярманку. Остался волот вновь один. Сидел Святогор и смотрел на три парные обужки, куды их таперича девать. Сам-то не
сороконожка, враз не обуешь. В пещерах хранити, сопреют от сырости. Вота опять
умотряс…