Satellite

Глава 1. Теория абсолютной тишины

В день эксперимента небо было предательски ясным. Ян стоял в центре камеры «Изоляция-4», опутанный датчиками, и через бронированное стекло смотрел на Элю. Она не плакала. Она просто прижала ладонь к стеклу, оставляя на нём отпечаток, который через минуту исчезнет.

— Помни, — его голос звучал в динамиках диспетчерской сухо и искаженно, — это всего лишь шаг в сторону. Как выйти в соседнюю комнату.

Доктор Сомов, руководитель проекта, нервно протирал очки краем халата. Он был единственным, кто не разделял оптимизма Яна.

— Ян, показатели стабильны, — произнес Сомов, глядя в мониторы. — Но я обязан напомнить протокол. Как только фазовый сдвиг достигнет ста процентов, радиосвязь прервется. Квантовая запутанность не передает информацию. Ты будешь там один. Абсолютно.

Наука была неумолима: мир, в который отправлялся Ян, существовал в том же пространстве, что и наш, но в другой фазе вероятности. Ученые называли это «ортогональной реальностью». Два мира, как две прямые линии в геометрии, которые могут быть бесконечно близко, но никогда не пересекутся. Ни фотон света, ни радиоволна, ни даже гравитационная волна стандартного спектра не могли преодолеть барьер фазового сдвига.

— Я найду способ постучать, — усмехнулся Ян. Это была их старая шутка.

Загудели генераторы поля. Мир вокруг Яна дрогнул. Очертания лаборатории, тревожное лицо Сомова, бледное лицо Эли — всё это смазалось, как акварель под дождем. Цвета начали выцветать. Яркий белый свет ламп сменился нарастающей серостью.

Щелчок. И тишина.

Ян открыл глаза. Он всё еще стоял в центре камеры, но стекла больше не было. И стен не было. Вокруг простиралась бесконечная, монохромная пустошь. Это был тот же город, те же здания, но лишенные жизни, звуков и красок. «Изнанка». Мир застывших вероятностей.

Он поднял руку к гарнитуре:

— База, я на месте. Приём.

В ответ — мертвая, ватная тишина. Даже статического шума не было. Эфир здесь был стерилен.

Ян посмотрел на приборы на запястье. Они показывали, что он жив, что его сердце бьется, а уровень кислорода в норме. Но для мира, который он покинул секунду назад, он перестал существовать. Он стал призраком.

Эля стояла у погасшего монитора.

— Связь потеряна, — констатировал Сомов, и в его голосе не было удивления, только усталость. — Переход успешен. Объект перешел в фазу-два.

— Мы можем ему что-то передать? — тихо спросила Эля. — Хотя бы сигнал маяка? Просто чтобы он знал, что мы ждем?

Сомов покачал головой:

— Эля, ты же физик. Ты знаешь уравнения. Между нами теперь стена толщиной в бесконечность. Любой сигнал, который мы пошлем, просто пройдет сквозь него, не задев его реальности. Для него мы — пустота. А он — пустота для нас. Мы сможем вернуть его через месяц, когда установка перезарядится, но до тех пор... он в одиночной камере размером с Вселенную.

Эля кивнула. Она знала теорию. Она знала, что уравнения Максвелла и Шрёдингера запрещают контакт. Но сердце отказывалось понимать математику.

Она вышла из лаборатории в душный городской полдень, села в машину и поехала домой. В тот самый дом с садом, который они купили вместе прошлым летом. Ей казалось, что если она будет говорить вслух, Ян её не услышит. Но если она будет думать о нём достаточно громко, может быть, законы физики дадут трещину?

Прошел месяц. Установка дала сбой при перезарядке, возвращение отложили на неопределенный срок. Ян оставался там. Эля оставалась здесь.

Наука твердила: «Контакт невозможен».

Мир жил своей жизнью. Лето подходило к концу, дни становились короче, а вечера — прохладнее. Эля научилась жить с постоянным чувством присутствия отсутствующего человека.

И вот наступил тот самый августовский вечер. Эля накрыла на стол в саду, поставила лишнюю тарелку — просто по привычке, от которой не хотела избавляться. Она еще не знала, что физика описывает лишь законы материи, но упускает кое-что важное о природе наблюдателя. Она не знала, что Ян уже нашел брешь в стене. Не в радиоволнах, а в самом простом и древнем веществе на земле.

Глава 2. Спутник над вишнёвым садом

Августовские сумерки в саду были густыми и пахли нагретой за день землей, сладковатыми флоксами и остывающим жасмином. Эля сидела за старым деревянным столом под раскидистой вишней. Вечер был настолько тихим, что казалось, мир задержал дыхание, боясь спугнуть наступающую ночь.

На столе остались следы одинокого ужина: пара пустых фарфоровых тарелок с крошками бисквита и высокий бокал на тонкой ножке, на дне которого еще краснела капля недопитого вина. Эля грела руки о чашку с травяным чаем, хотя вечер был теплым. Холод был внутри неё.

С того дня в лаборатории прошел месяц. Дыра в пространстве на месте Яна не затягивалась, а надежда на скорую починку установки таяла с каждым отчетом Сомова. Эля смотрела, как первые звезды проступают сквозь листву, и привычно скатывалась в меланхолию. В такие моменты она чувствовала себя не человеком на Земле, а маленькой, забытой станцией в глубоком космосе, которая продолжает посылать сигналы в пустоту, зная, что приемник отключен.

Она так глубоко ушла в свои мысли, что не заметила, как изменилась атмосфера. Небо не нахмурилось, нет. Просто воздух стал чуть влажнее, плотнее. Начался слепой, очень редкий дождь — даже не дождь, а так, случайные слезы атмосферы. Крупные, тяжелые капли росы, скопившиеся на листьях вишни, тоже готовились сорваться вниз.

В своем сером «Нигде» Ян чувствовал её тоску как физическую вибрацию. Его мир был лишен запахов жасмина и тепла августа. Здесь была только статичная геометрия пространства и бесконечная серая шкала. Он стоял рядом с ней — или в том месте, которое соответствовало её саду в его координатах.

Он видел её размытый, словно карандашный набросок, силуэт. Видел контуры стола и предметы на нем. Он пытался докричаться до неё, звал по имени, но звук его голоса умирал, не покидая пределов его горла. Стена вероятности была непробиваема.

— Я найду способ постучать, — прошептал он, вспомнив свои последние слова перед переходом.

И тут он увидел возможности.

В его квантовом зрении, обострившемся за месяц изоляции, капли дождя и росы выглядели не как вода, а как вибрирующие узлы в паутине вероятностей. Они падали хаотично, подчиняясь энтропии. Но Ян понял: он не может коснуться Эли, но он всё ещё является наблюдателем для этой материи.

«Я здесь, Эля. Я твой спутник», — подумал Ян, собирая волю.

Ему не нужно было применять силу. Ему нужно было лишь слегка коснуться тончайших, невидимых нитей пространства, словно перебирая струны арфы. Выбрать правильную каплю в правильный момент и чуть-чуть, на уровне намерения, изменить её судьбу.

Первая тяжелая капля росы сорвалась с ветки прямо над столом. Ян потянул за невидимую струну.

Дзынь.

Эля вздрогнула. Звук был чистым, высоким и неожиданно громким в ватной тишине сада. Капля ударила точно в край пустого винного бокала, заставив тонкое стекло резонировать.

Она подняла глаза, выныривая из своих мыслей. «Показалось», — решила она, делая глоток чая. «Ветка качнулась».

Тук.

(Капля ударила в край фарфоровой тарелки — звук был глухим, коротким, как утвердительная точка).

Пауза.

Дзынь. (Снова бокал. Та же нота).

Эля замерла, не донеся чашку до рта. Теперь она слушала по-настоящему. Редкий дождь продолжал капать на землю, на листья, на скатерть — хаотичный природный шелест. Но среди этого хаоса некоторые капли вели себя странно. Они игнорировали широкую поверхность стола, снайперски выбирая только посуду.

Ян в своем мире работал на пределе концентрации. По виску катился пот, которого не существовало в этой реальности. Он чувствовал себя музыкантом, играющим на струнах мироздания. Тарелки были его ритм-секцией. Винный бокал — его голосом.

Тук... Дзы-ы-нь... Тук... Дзынь...

Это не было случайностью. Природа не создает мелодию. Эля медленно, стараясь не шуметь, поставила чашку на стол. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Мелодия была простой, но ритм проникал прямо в душу, повторяя мотив:

Тук... Дзы-ы-нь... (You pray...)

Тук... Дзынь... (To me...)

Тук... тук-тук... Дзы-ы-нь! (Your lucky star!)

В голове Эли, в такт ударам капель, вдруг ясно зазвучали слова:

"You pray to me, your lucky star, your singing satellite..."

Глаза наполнились слезами, но теперь это были другие слёзы. Не отчаяния, а ошеломляющего узнавания. Сомов был неправ. Уравнения ошибались. Ян нашел способ пробиться сквозь барьер.

Ян видел, как она подняла голову. Он чувствовал, как меняется её состояние, как уходит ледяной холод одиночества. Он собрал остатки сил для финального аккорда. Последняя, самая крупная капля, которую он берег, сорвалась с самого высокого листа.

Он направил её с мыслью, которая звучала громче любого крика: "Everything will be alright..."

Капля ударила в центр бокала, заставив его звенеть долго, протяжно, затухая вместе с последними отголосками заката.

Дз-з-з-ы-ы-ы-нь...

В саду снова стало тихо. Только сверчки, осмелев, затянули свои ночные песни.

Эля протянула дрожащую руку и коснулась влажного края бокала, который всё еще едва заметно вибрировал под её пальцами. Эта вибрация была единственным мостом между их мирами, тонкой нитью, которую он натянул для неё.

— Я слышу тебя, — прошептала она в теплый воздух, и улыбка коснулась её губ. — Я знаю, что ты здесь.

Она больше не чувствовала себя забытой станцией. Она знала, что на её орбите, невидимый и неслышимый для всего остального мира, вращается он. И пока идет дождь, они могут говорить.

Ян, обессиленный, опустился на колени в своей серой пустоте, глядя на её размытый профиль. Он не мог её обнять, но он видел, как расслабились её плечи. И в его холодном мире стало чуть-чуть светлее.

Эпилог. Возвращение с орбиты

Сентябрьское утро в лаборатории было ослепительно солнечным. Доктор Сомов дрожащими руками корректировал настройки контура. За этот бесконечный месяц переживаний и бессонных ночей он стал абсолютно седым — его волосы теперь сливались с белым халатом.

— Барьер истончается, — прохрипел он в микрофон. — Эля, отойди от периметра!

Но Эля не отошла. Она стояла у самой черты безопасности, сжимая в руках край одежды. Она знала, что он вернётся. После того вечера в саду, когда дождь пел ей песню, она больше не сомневалась. Квантовая запутанность, фазовые сдвиги — всё это было неважно. Важно было то, что их связь оказалась прочнее любого разделения.

Воздух в центре камеры «Изоляция-4» сгустился. Пространство задрожало, как горячий асфальт, и непреодолимая стена между мирами вдруг лопнула, пропуская спектр реальности.

Яркая вспышка заставила всех зажмуриться. А когда Эля открыла глаза, серая пустота исчезла.

На металлическом полу, тяжело дыша, стоял Ян. Он выглядел уставшим, осунувшимся, словно путник, прошедший пешком через пустыню. Но в его глазах, привыкших к бесконечному «Ничто», отражался живой, цветной мир.

— Ян!

Она преодолела разделяющие их метры раньше, чем Сомов успел отключить поле. Она врезалась в него, обхватила руками, убеждаясь, что он твёрдый, тёплый и настоящий.

Ян покачнулся, но удержал её, уткнувшись лицом в её волосы. Запах. Настоящий запах, не воспоминание.

— Я вернулся, — его голос был хриплым, отвыкшим от звука. — Спутники всегда падают на Землю, верно?

Он отстранился лишь на сантиметр, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Там, в саду... Тогда... Ты поняла? Или мне просто показалось, что я смог дотянуться сквозь преграду?

Эля улыбнулась, и эта улыбка была ярче, чем всё лабораторное освещение. Она провела ладонью по его щеке, стирая следы несуществующей пыли другого мира.

— Я слышала каждую ноту, — тихо сказала она. — Я сразу узнала. Это был ты.

Седой Сомов что-то кричал про показатели и медицинский осмотр, но они его не слышали. Стены между ними больше не было, и на этот раз — навсегда.