Саварат

Искомый, а также пронзенный плотью серебра Саварат искушал травные сборы, по типу щавеля с капустой, но не земного, ихаивного характера. Вязь его символических душ плетями извергала глубокомысленные мемориалы сквозь пелену допотопных, механических событий. Внеэкваториальная тоска свергнула его силлабо-тонические бредни на почву, забыв помешать ему сделать сохранение данных о набранных за Новый год килограммах, что он забыл сообщить Люде.

Мимо пролетали синие журавли на фоне ярко-красного неба, с прожилками желтого поноса комковатой структуры. Жердь остролистной скулы Саварата сидела на берегу реки Перотаны, со злостью мерцая перед его глазом, то и дело избивая его. Широкие дороги его глаз повесились уже давно…

— Нет, я не дам вам меня укусить, — твердил Саварат своим ушным куклам:

— Вы бездельницы, не несёте мне свою силу. Где я должен мычать и сверлить стены!? Полная беспределица, мои постельные ясности до сих пор маршируют на поле одуванчиков. Где я по-вашему должен спать!?

Корни его умопомрачительно ясных и точных умозаключений крылись в искомо-ложных высказываниях сиих врагов мозга, что мешает продуктивной депрессии, что приводит к истинной печали. Они мешают ему закопать себя, своими доводами отбирая лопату из его гневных рук.

Эпистолярные круги заломов, порванных соломой, держали его в определенного рода узде, что раскалённо и смиренно ждала очередных исходов побратимства, имеющего регулярный, но частный характер — временно-постоянный владелец суждений о ветках своих, обожаемых, топорных попыток потушить волосы, сжигающие лицо печальным тюлем. Огонь сей твердил Саварату прекрасные идеи об арматурах и искаженных от агонии лицах, но наш Саварат всего-лишь сидел и кушал травку, пока арматура была сзади. Почесав пузико, Саварат отправился играть в футбол, где был жестоко и по-доброму изнасилован.

Тем временем Коробыч сидел на заборе и кушал мороженное с повидлом из бобра, очень вкусное. Он был крайне зол и слушал харш-нойз с элементами внутреннего мира коровы, что было диаметрально положно мороженному, что теплой струйкой текло из его носа, прихлюпывая. Его отчаянные вздохи, похожие на молоко, синусоидой поедали свои ядра, исчезая наши любимые рёбра.

— Эх, мортиры... Спасите меня... Умоляю... Я не съем больше ваш порох!

Вся эту ерунда течет в наши головы неосознанно, непоколебимо и свято. Подкова несуразицы цветет и гниет, давая почву для стратегических раздумий в сторону от повседневщины.

Саварат шёл и встретил Коробыча:

— Здарова, братан, как дела? Хочешь заработать? Купи у меня денег, заработаешь нармальна так... —Коробыч:

— Иди отсюда, свинозябра, не обманывай меня, ты хочешь геноцид одуванчиков, а не мои мысли, за что тебя терять-то, какие рассуждения... Отстань, не трогай меня! ААААААА!

— Я не пытаюсь тебя обидеть, о Коробыч, ведь мы знаем, что ты хорош в собственных решениях, просто порох требуют мортиры, значится ты должон им-та… Купи себе шерсти с макушки шестигранного барана.

— Эх…

От автора