Сбежавшая невеста

Аэлира видела огонь.

Много огня.

Не тот огонь, что согревает долгими вечерами, и не тот, что уничтожает сухие деревья в лесной чаще.

Этот огонь был иным. Он окружал, дышал жаром в спину, лизал каменные стены, и Аэлира чувствовала, как пот стекает по позвоночнику, как плавится воздух в легких.

Он не грел — он пожирал.

— Где я? — голос Аэлиры сорвался в хрип, утонул в треске горящих балок где-то наверху.

Она стояла босиком на раскаленном камне. Платье — чужое, тяжелое, расшитое серебром, которого она никогда в жизни не касалась — липло к телу, душило, тянуло к земле. Волосы, уложенные в высокую прическу (кто? когда? зачем?), грозили вспыхнуть от первого же близкого языка пламени.

Она не знала этого места.

— Кто-нибудь! — закричала Аэлира, но крик умер в грохоте обрушившейся где-то балки.

Она вздрогнула, посмотрела в ту сторону и увидела его.

Мужчина стоял у высокого стрельчатого окна, спиной к ней. Огонь плясал над его головой, выхватывая из тьмы широкие плечи, перетянутые ремнем камзол, длинные темные волосы, которых не касалось пламя. Он смотрел вдаль, на башни и холмы за окном, будто не замечая жара, не чувствуя дыма.

Аэлира хотела закричать ему:

— Обернись! Бежим! — но горло сдавило спазмом.

Он обернулся сам.

И мир остановился.

Лицо. Она никогда не видела этого лица, но каждая черта его отозвалась в ней, как отзывается забытая мелодия, которую напевала мать в детстве. Резкие скулы, волевой подбородок, темные круги под глазами, будто он не спал тысячу ночей, будто ждал чего-то тысячу лет.

Но взгляд...

Незнакомец смотрел на нее не как на чужую. В его взгляде было то, от чего ноги подкосились, а сердце рухнуло в пятки, чтобы через миг взорваться где-то в горле бешеным пульсом.

Он знал ее и ждал. Он смотрел так, будто она была единственной живой душой в этом аду. — Ты пришла, — сказал он.

Голос его прозвучал низко, хрипло, но сквозь треск огня Аэлира расслышала каждое слово. И в этом голосе не было вопроса. Была уверенность.

Она хотела спросить:

— Кто ты? Почему мы здесь? — но язык прилип к небу.

Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Огонь расступался перед ним, будто признавая хозяина.

— Гаррет... — выдохнула Аэлира, не зная, откуда взялось это имя.

Оно само сорвалось с губ, выплыло из той глубины, где спали древние знания, записанные в крови.

Он остановился рядом, обнял за талию, наклонился. Его горячие губы будто случайно коснулись ее рта. И она подалась навстречу поцелую, забыв об огне, опасности, обо всем на свете.

В этом поцелуе была первобытная, дикая жажда жизни посреди смерти, огня и разрушения. Он прижал ее к себе так крепко, будто он боялся, что она исчезнет, растворится в дыме, как и все вокруг.

Аэлира отвечала ему с той же отчаянной силой, вцепившись в его камзол, чувствуя под пальцами жар его тела сквозь ткань. И в этот миг за его спиной, в окне, полыхнуло так, что ночь превратилась в день.

Пламя взметнулось до небес, разрывая башни на части. Камни посыпались вниз, стены зашатались, и Аэлира закричала — беззвучно, потому что голос растворился в этом грохоте.

Гаррет рванулся к ней, заслоняя собой, закрывая от огня, и в последнюю секунду, когда стены рухнули и мир провалился в багровую бездну, Аэлира увидела его лицо совсем близко.

В глазах его отражалось пламя.

А над левой бровью — там, где только что была чистая кожа — проступил шрам.

Тонкий, белый...

Аэлира закричала…