Сборник рассказов. Том 1

История зеркала

Мать Саши вспоминала, как бабушка впервые принесла зеркало в большой семейный дом, где еще жили семьи двух родных братьев мужа. Дом был шумный, многолюдный, здесь кипела жизнь нескольких поколений. Зеркало было большим, тяжелым, с темной деревянной рамой, покрытой узорами. Сначала его поставили в коридоре, где стены хранили запахи старой краски и смолы, а пол скрипел, словно делясь секретами прошедших лет. Дети обходили его стороной, словно неосознанно чувствуя, что это не просто стекло, а нечто, что хранит чужую жизнь. Саша тогда еще был маленьким, и один раз, проходя мимо, поймал в отражении мелькающий силуэт, который не совпадал с его движениями. Он испугался, но не сказал ни слова.

Соседи шептались. Кто-то говорил, что зеркало «старинное, монастырское», будто его вытаскивали из заброшенной часовни. Другие пожимали плечами и смеялись, называя бабушку «собирающей странности». Но бабушка только качала головой и улыбалась тихо, будто знала секрет, который нельзя было раскрывать.

Коридор, где стояло зеркало, был узким и длинным. По утрам сквозь занавешенные окна падал тонкий холодный свет, и пыль, зависшая в воздухе, казалась живой. Мебель — старые шкафы, тумбочки с выцветшими тканями — тянула время назад, к незнакомым эпохам. В этих стенах слышался скрип шагов, стук двери, но иногда — почти неслышно — шелест, как будто кто-то шел рядом, но невидимо.

Саша запомнил, как впервые подступился к зеркалу в детстве. Он осторожно прикоснулся к раме, его пальцы скользнули по холодному дереву. Ему казалось, что стекло чуть теплее, чем воздух в коридоре, и что внутри него живет кто-то, кто наблюдает за каждым движением. Он отошел, сжимая ладони, и долго не подходил. Но иногда, когда коридор оставался пустым, он все же поглядывал издалека на темное стекло, словно ожидая, что кто-то ответит на его взгляд.

Когда мать и отец Саши купили собственную квартиру и переехали из дома, бабушке тоже была куплена отдельная квартира — дети и внуки скинулись, накопив денег, чтобы обеспечить ей комфортное жилье. И именно это воспоминание — холод, скрип пола, мерцающий силуэт — всплыло в памяти Саши, когда он получил квартиру бабушки, в которую она переехала, и впервые снова столкнулся с зеркалом, теперь уже во взрослой жизни.

Наследство

Зеркало досталось ему вместе с квартирой, которую давно пора было привести в порядок. Его перенесли грузчики, но Саша контролировал процесс почти бережно, как в детстве переносили елочные игрушки: он сам поправлял, удерживал раму, чтобы не задеть узоры, и следил, чтобы стекло не дрогнуло. Рама была тяжелая, темная, с забитыми в древесину узорами — стилизованные листья, завитки, будто потеки воды. Антиквар оценил бы это в круглую сумму, мать сказала бы: «Не вздумай царапнуть, Сашка, это фамильная вещь». Отец всегда только откашливался и убирал глаза.

Он поставил зеркало напротив окна, как учили в журналах: «Так будет больше света». Света стало не больше; наоборот, казалось, комната стала глубже, а в глубине — тень, которая днем жила своей, немного более холодной жизнью.

Первые дни он не замечал странностей. Потом начал просыпаться чуть раньше будильника — от ощущения, что за ним спокойно и пристально наблюдают. В зеркале стояло что-то чужое. Не «Саша из будущего» и даже не «Саша, который не спит», а кто-то другой — холодный и тихий, словно задержавшийся в движении. Он сперва списал это на игру отражений: угол, полутона, усталость. Он пошел умываться — фигура в зеркале не двинулась. Саша рефлекторно поднял руку — и вдруг увидел, как та чужая рука, точно его, с той же скоростью, но с легкой, почти невидимой задержкой, повторяет движение. Дрожь прошла по спине. Задержка исчезла — или, возможно, он просто не хотел верить.

На третье утро стекло запотело. Зимний воздух бил из окна сухим холодом, а в комнате появилась влажность.

― Как в затопленном подвале, ― пробурчал Саша. Он провел ладонью по стеклу — остался круглый просвет. С той стороны к кругу подошли пальцы — медленно, как у человека, замерзшего до онемения. Три пальца — указательный, средний, безымянный. Они прижались изнутри, оставив на чистом стекле бледный след. Саша не двинулся, побледнел. Мужчина с той стороны стоял так близко, что видна была тонкая белая нитка шрама под нижней губой. Губы его шевелились.

Он не слышал ни звука. Только видел: «Го…с…по…ди…». Затем пальцы оторвались. На запотевшем поле, там, где влажность была гуще, проступили буквы, как будто кто-то писал изнутри ногтем по инею: «ПОМОГИ МНЕ».

Саша отпрянул. Потом снова подошел. Он сказал в пустоту: «Чем?»

Ответа не было. Мужчина стоял, опустив голову, и словно молился. Лоб касался стекла. На шее блестели капли — вода? пот? Он не двигался, и только губы продолжали беззвучно произносить слова.

В тот же день Саша позвонил матери. Она услышала слово «зеркало» — и голос у нее стал сухим:

— Береги его. Я не про деньги. Просто… не царапай. Это… старое. Понял?

— Что в нем такого?

— Саша, не спрашивай. И не сиди в темноте напротив него. Закрывай на ночь тканью. — И она, будто спохватившись, добавила мягче: — Мы с отцом завтра приедем, заберем фотки у бабушки. Посмотрим, как ты устроился.

Живое стекло

Ночь накатила с запахом сырости. Саша проснулся от плеска — чистого, как если бы в ванной кто-то перевернул ведро воды. Но в ванной все было сухо. Плеск шел из комнаты. Он встал, не щелкая светом, и замер в дверях.

Зеркало дышало. Не как живое существо, а как поверхность воды, на которую падает дождь: стекло легонько вздувалось на миг и проваливалось. Мужчина стоял спиной, совсем близко. Спина дергалась — будто кто-то держал его за плечи и тянул вниз. Саша увидел движение — тени, две-три, расплывчатые фигуры, черные на фоне черноты. Они будто бы рвались к горлу мужчине. Тот поднял руки, сложил их, как для молитвы, и губы снова начали молиться.

Утром на стекле было слово. «ПОМОГИ». Словно вчерашнее «мне» стерлось, или не хватило силы дописать. Саша поймал себя на том, что сдерживает дыхание, пока читает.

Он поставил перед зеркалом свечу — пахло воском и мокрым деревом. Он повторил за беззвучными губами несколько слов — неуверенно, как ребенок, повторяющий за взрослым незнакомую молитву. Он, в конце концов, был человеком неверующим; все это казалось смешным и одновременно страшным — как если бы кто-то попросил тебя держать за руку незнакомого на операционном столе.

Но ничего не изменилось. Мужчина продолжал молиться. Тени продолжали дергаться, толкая его вниз. И снова — «ПОМОГИ МНЕ».

На четвертый день Саша заметил на полу у стены влажные следы — как если бы кто-то прошел босиком: овальные отпечатки, неясные, но отчетливые по влажному блеску. И запах — плотный, тяжелый, речной. Он проветрил комнату; холодный воздух не победил сырость. Когда он повернулся к зеркалу, в нем на секунду мелькнуло не его лицо — чужое, мокрое, прихлебывающее воздух.

Он ушел на кухню, налил в стакан воду, вернулся и плеснул ее на стекло. Вода стекла, оставив на раме капли. Мужчина внутри поднял голову — и очень медленно, очень благодарно кивнул. Саша рассмеялся — нервно, глупо. Его вдруг переполнило странное облегчение: он сделал хоть что-то.

Память воды

На выходных приехали родители. Они принесли два контейнера с едой, три пакета с какими-то старыми вещами и разговорами о жизни. Мать не пошла в комнату; села на кухне, будто чего-то опасаясь. Отец прошелся и остановился у зеркала. Долго стоял, смотрел в раму, как старики смотрят на свежую могильную плиту. Повернулся к сыну:

— Не сиди тут ночами. Прячь. Тканью прикрывай. — И, замявшись, добавил: — Я оставлю тебе ключ от сейфа. Там… ну, ты знаешь. Не трогай без нужды. Зря ты его забрал.

— Что вы оба ходите вокруг да около? – спросил Саша. ― Что в нем, в этом зеркале?

— Старое оно. — Отец почесал шею, не глядя. — Людям из прошлого иногда тяжело… смотреться. — Он усмехнулся, и Саша не понял, шутка это или нет.

Они ушли, оставив после себя чужие запахи: нафталин, мятные пастилки, немного дешевого одеколона. Ночь принесла влажный холод. Зеркало не дышало — оно было спокойно, как замерзшее озеро. Мужчина стоял очень близко. Лоб у него был синюшный. Когда он поднял глаза, Саша увидел в них что-то детское — не мольбу, нет, ту пустоту, которую видишь в глазах тех, кто давно перестал ждать помощи.

Он достал телефон, включил запись. Поставил на табурет. Стал читать по губам: «Го-спо-ди… по-ми-луй… от воды и… тьмы… освободи…» Слова не складывались — а может, он плохо читал. Но на записи потом, при прослушивании, звук был. Не шепот, не речь — бульканье. Как если бы микрофон держали под водой.

На шестую ночь «демоны» вернулись. Четче, чем прежде. Саша видел, как черные руки тянут мужчину вниз, как в воду уходят волосы, как пузыри выходят из открытого рта. Он ударил кулаком по раме. Рука отозвалась тупой болью. На стекле на секунду выступила вода — и тут же исчезла, впиталась обратно.

— Господи, да что тебе нужно? — крикнул он пустому дому. — Что мне для тебя сделать?

Ответом было «ПОМОГИ МНЕ», проступившее сразу, как вызов.

Саша долго сидел перед зеркалом, не смея отводить взгляд. В голове вертелись обрывки информации: заметки из библиотечных книг, странные форумы, слова, которые слышал по губам у мужчины в воде. Он понял, что силы одних кулаков или крика здесь мало — нужно разгадывать правила этого странного мира, изучать его.

Вечером он вынес ноутбук в гостиную, включил лампу, которая до этого стояла выключенной. Страницы открывались одна за другой: старинные ритуалы, методы «вызова» и «освобождения» душ, рассказы о зеркалах, через которые проходят не просто отражения, а целые сущности. Каждое слово звучало тревожно, и чем больше Саша читал, тем яснее понимал: если не разберется сейчас, шанса не будет.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыли все моменты с мужчиной в воде: его мольба, тяжесть рук родителей, крик без звука. Все смешалось с холодом стекла и мерцанием тусклого света. Саша понял одно: завтра он будет действовать. Завтра он попробует систематизировать все, что знает, чтобы попытаться вернуть мужчину или хотя бы понять, кто он и почему оказался в этом зеркале.

С этими мыслями он лег спать, но сон не приходил. Ночью стекло слегка вибрировало, как бы приветствуя его решение, и Саша впервые почувствовал, что шаг за шагом приближается к ответу.

Поиски

Саша не спал. Каждую ночь зеркало шептало, и он начал искать объяснения. Он записывал наблюдения, рисовал схему комнат, измерял, как меняется отражение в зависимости от угла света. Иногда мерцали тени, иногда стекло словно «дышало» — и Саша чувствовал, что не справится силой, только разумом.

Он отправился в библиотеку. Старые книги по истории искусства, мистике и эзотерике — все, что могло хоть как-то объяснить странное поведение зеркала. Записки о «порталах», «двойниках», «отражающих душах» — все это читалось как набор старинных суеверий, но каждый абзац отзывался в сердце тревогой. Он часами сидел в кресле с потертой кожаной обивкой, обводя пальцем иллюстрации и старинные фотографии, словно пытаясь разглядеть в них подсказки.

Дома он стал проверять информацию в интернете. Форумы о паранормальном, статьи о старинных зеркалах, сообщения о «застрявших душах» и ритуалах освобождения. Саша искал способ вызвать, а потом, возможно, вернуть кого-то или что-то. Он пробовал простые «обряды»: свечи, вода, тихие слова. Мужчина в зеркале реагировал — медленно, осторожно, но все равно оставался там. Иногда стекло слегка вибрировало, как если бы внутри него двигалась жидкость; иногда буквы на запотевшем стекле складывались в новые слова, которых раньше не было.

Каждый день, возвращаясь из библиотеки или после ночного поиска в сети, он проверял — изменилось ли что-то. Тени двигались медленнее, вода на стекле собиралась в новые узоры, буквы на запотевшем стекле иногда складывались в слова, которых раньше не было. Он записывал каждое слово, каждый узор, пытаясь сложить их в последовательность, в понятный ритуал, но получалось лишь частично.

Иногда Саша оставался перед зеркалом по несколько часов, держа руку на стекле, тихо повторяя выученные слова, словно проговаривал заклинание на языке, который сам едва понимал. Каждое движение, каждый взгляд казались ему одновременно опасными и необходимыми. Он понимал, что любое необдуманное действие может все испортить — или навсегда запереть того, кто находится за стеклом.

Он начал замечать мелочи: тени, которые иногда выглядывали из углов комнаты, едва слышные шумы, как будто кто-то тихо переступал по полу. Поначалу Саша списывал это на усталость и фантазию, но с каждой ночью понимал — зеркало живое. Оно наблюдало, реагировало, ждало. И чем больше он изучал, тем яснее становилось: силой здесь ничего не добиться — только осторожностью и вниманием.

По ночам комната казалась ему иной. Тени сгущались и растягивались, прислушиваясь к его дыханию. Иногда казалось, что стекло слегка дрожит даже без прикосновения, как будто внутри него кто-то двигался, скользил по поверхности, почти неуловимо. Звуки, которые раньше он считал случайными — скрип половиц, тихий стук под дверью — теперь приобретали смысл: кто-то, или что-то, наблюдало.

Саша замечал мелькающие движения в отражении, которые не соответствовали его собственным. Он видел, как лёгкие тёмные пятна расползались по углам зеркала, как будто искали путь к нему. Иногда его пальцы, скользящие по стеклу, встречали сопротивление — лёгкое, как будто за стеклом кто-то отталкивал его руку. Сердце билось сильнее, дыхание учащалось, а комната становилась плотной, почти давящей.

Ночью он иногда слышал шепоты, которые прекращались, как только он пытался прислушаться. Ветер или холод от окна больше не объясняли этих шорохов; казалось, что само зеркало хочет предупредить, протестовать или, напротив, заманить. Каждая минута у него перед стеклом стала одновременно исследованием и испытанием. Темнота в комнате стала плотной, почти материальной — давила на грудь, сжимала виски. Мысли о неосторожном движении, о неверном слове могли вызвать необратимое, а холодное стекло вглядывалось в него, будто ждало, когда он сделает последний неверный шаг.

Стрелок

Саша стоял перед стеной, где был встроен сейф, и впервые за долгое время ощутил настоящую дрожь. Мысли метались, путаясь между страхом и решимостью: «Если я не сделаю это… кто тогда?» Каждое мгновение промедления казалось шагом к катастрофе. Он понимал, что не может отступить, но в груди все еще билось сомнение: а вдруг это неправильно, а вдруг последствия будут непоправимы? Сердце гулко отзывалось в груди, дыхание стало прерывистым, и в этом шуме он отчетливо слышал тихий шепот: «Ты один, Саша. Решай».

Он вскрыл отцовский сейф ночью, не думая. Пальцы знали комбинацию лучше головы. Сердце колотилось, дыхание застревало между ребрами. Каждый поворот диска отдавался странным щелчком внутри — словно стена квартиры тоже знала, что сейчас происходит что-то важное. Внутри лежал пистолет — старый, тяжелый, с почерневшей рукоятью. Отец хранил его как «память». Сейф был давнишний, когда-то встроенный в стену большого дома, в комнате отца, когда он был еще молодым. Саша никогда не видел, чтобы тот стрелял. Он сам тоже не стрелял, разве что в компьютерных играх.

В комнате было темно. Он не стал включать свет. Зеркало светилось собственным тусклым, блеклым светом, как глубина колодца, в который бросили лампочку. Мужчина внутри бился — словно его держали под водой.

— Держись, — сказал Саша. — Сейчас…

Он прицелился не в человека — в тень, что обвила его, в пятно, что казалось самым густым. Нажал на спусковой крючок. Выстрел рванул уши, запах пороха на миг перебил вонь воды. Стекло треснуло, но не разлетелось — трещина пошла от центра, как молния, и остановилась на резьбе рамы.

«Демоны» исчезли. Мужчина перестал биться. Он выпрямился. И очень медленно, как будто улыбка давно не доставала до живых мышц, растянул губы. Это была не радость. Это было узнавание ребенка, который дождался, когда дверь наконец-то откроют изнутри.

Первую секунду Саша подумал, что ошибся. Вторую — что попал как надо. На третьей секунде из трещины брызнула вода.

Сначала струйкой. Потом тонкой змейкой потянулась по полу. Саша отступил. Стекло стало дышать — вздуваться. Вода исступленно пошла наружу, как если бы кто-то с той стороны перевернул целый пруд. За десять секунд вода была у ног. За двадцать — у колен. За сорок — у груди.

Он ахнул, перешагнул на кровать, потом на стул, держась за торшер. Торшер упал. Вода взялась пузырьками, зашумела, как в закипающем чайнике. Он вдохнул еще раз — и понял, что следующий вдох будет под водой.

Вода была ледяной. Она застыла на губах, вошла в нос, в рот, в глаза. Он попытался плыть — там, где не было пространства. Он ударился плечом о потолок, потом о стену, оттолкнулся и рванулся к зеркалу, потому что только там было светлее. Он увидел, как мужчина по ту сторону — теперь уже не в глубине — идет к выходу. Как вода смывает с него пыль, как распрямляются волосы на голове. Он шагнул — и легко, как человек, перешагивающий из лодки на пирс, вышел в комнату.

Саша кричал, но вода поглотила крик. Он увидел лицо — бледное, как рыбий живот, с той самой ниткой шрама под губой. Мужчина поднял взгляд, задержал его на Саше — так смотрят, когда учтиво благодарят чужака за открытую дверь. И ушел. Просто растворился во тьме коридора, оставляя после себя следы воды, которые в ту же секунду высыхали.

Под водой

А вода в комнате вдруг исчезла. Не ушла, не стекла — исчезла, как если бы кто-то выдернул пробку из мира. Саша остался там, где только что было стекло. Ног под собой он не чувствовал; он стоял в воде, и в то же время вода держала его, как держит желе медленно движущуюся ложку.

Он понял: зеркало стало толщей. Толщей реки, где нет течения, есть только глубина. Мысли его делались вязкими, как слюни в лихорадке. Он пытался двигаться — и видел, как от его жестов расходятся бесконечно медленные волны.

Перед ним возник тот самый мужчина — возник, как проступает изображение на старой фотографии в проявителе. Он был уже «здесь», рядом. Никаких «демонов» вокруг не было. Только он, Саша, да вода, да тусклый свет, падающий откуда-то сверху — наверное, из комнаты, где осталось зеркало.

Мужчина обернулся, и Саша увидел его глаза: не потусторонние, не звериные, просто человеческие, уставшие. Он поднял руку и, как учитель, показывающий ребенку букву, медленно провел пальцем в воде. И вода послушно отступила, и в прорези показалась картинка, как в витрине: ночь, бетонный берег и черная вода под ним.

Саша увидел мать. Молодую, с бледным лицом и темными волосами, в дешевой куртке. Рядом — его будущий отец: худой, с острым подбородком, в такой же дешевой куртке. Они держали за руки мужчину — этого, который сейчас смотрел на Сашу из воды. Держали крепко, без истерики. Мужчина вырывался, ругался — Саша не слышал слов, только видел, как натягиваются шейные мышцы, как перехватывает горло. Отец — тот, кто станет родным отцом — ударил его коленом в живот. Мать плакала и говорила что-то, била его кулаками по спине, но не отпускала. Они втроем шатались у кромки воды, как в пьесе, где актеры переигрывают. Потом отец резко наклонил — и голова несчастного погрузилась в воду.

Вода, словно перематывая пленку назад, показала Саше события в обратном порядке. Тот же берег, но за несколько часов до этого. Мать и отец сидели рядом на старой скамейке. Сигарета тлела в пальцах отца, мать сжимала ладони так, что побелели костяшки. Они говорили тихо, но Саша читал по губам: «Иначе он не отстанет». Отец кивал, словно все уже решено. Мать молчала, не спорила — только закрывала глаза, будто подписывалась под приговором.

Еще раньше они говорили на кухне бабушкиной квартиры. За окном темный двор, лампочка моргала. Мать шептала: «Он меня найдет, он всегда найдет…» Отец отвечал резко: «Значит, надо, чтобы не нашел никогда». Слова падали на стол, как пустые спички. Мать рыдала, но не пыталась отговорить.

Вода отматывала еще дальше. Мужчина и мать вместе, молодые, смеялись, шли по коридору школы, держась за руки. У нее была лента в косе, у него на носу очки с треснувшей дужкой. Они сдавали тетрадки, вместе садились за последнюю парту, шептались на контрольных. У него в рукаве был исписанный шпаргалками листок, у нее — открытая тетрадь с нарисованными сердцами. Их лица светились счастьем с надеждой на будущее.

Потом тот же мужчина и мать, уже постарше: дешевая кафешка, два стакана чая, они сидели слишком близко друг к другу. Она улыбалась, он накрывал ее ладонь своей. Они целовались. В этот момент в дверь вошел другой — будущий отец. Его взгляд скользнул по ним, и на лице появилась та жесткая складка, которую Саша позже видел у него сотни раз.

Картина вернулась к берегу. Теперь Саша понимал, что стояло за этим мгновением: шепот на кухне, тайные встречи, молодость, где все было просто и честно.

Саша невольно сделал вдох и захлебнулся своей водой. Он смотрел, как мужчина бьется, как руки его дрожат, как пузыри поднимаются вверх — ровно, один за другим. Мать рыдала; отец кричал что-то ей прямо в ухо, зажмурив глаза. Это длилось страшно долго — так долго, что Саша успел подумать о тысяче посторонних вещей, как думают у постели умирающего: о том, что на куртке матери оторвана пуговица, что у отца шнурки развязаны, что луна криво отражается в черной воде. И все равно мужчина все бился и бился, пока наконец тело его не стало тяжелым, как мешок, и они вдвоем — мать и отец — оттащили его от кромки и оставили. Они отошли довольно далеко, когда отец остановился, помедлив в размышлении, бегом вернулся к мужчине и столкнул его в воду.

Мужчина в воде посмотрел на Сашу. Ничего не сказал — да и как тут скажешь. Он поднес палец к губам — тсс — и улыбнулся так же, как у зеркала, когда стекло треснуло. И исчез, растаял. Вода сомкнулась, как кожа над точкой после укола.

Саша остался один.

Он попробовал молиться. Слова не шли. Он попробовал стучать. Стучать было некуда. Он поплыл — но куда? Там не было стен, не было дна, не было верха. Было только стекло где-то далеко-далеко, как окно, через которое видишь тусклое небо из подвала. Он поплыл к свету и плыл так долго, что забыл свое имя. Когда он, наконец, коснулся стекла, то ощутил холод — и в ответ хлынула слабая, едва заметная рябь.

За стеклом, там, где должна быть комната, была тишина. Потом — темнота. Потом — опять свет. Время текло, как вода в треснувшей трубе: то останавливалось, то хлестало рывками, не поддаваясь разуму.

После

Они приехали через три дня. Мать позвонила десяток раз; не дозвонившись, они с отцом сели в такси. Отец открыл своим ключом. В прихожей пахло сыростью и порохом, тем самым, который въедается в ковры. Капли на полу не оставляли следов, но у стены под розеткой темнела влажная полоса, как венозная кровь под кожей.

— Саша? — Мать позвала тихо, как зовут ребенка в запертой комнате, боясь, что он спит. — Сашенька… твои любимые блинчики подъехали.

Они прошли на кухню. Чашка стояла на столе, в ней засохший чай. Ложка прилипла. Отец сказал: «Здесь никого не было дня два. А то и все четыре». Мать стала открывать дверцы, как будто сын мог спрятаться в шкафу.

В комнату с зеркалом они вошли в последнюю очередь. Торшер лежал на боку. На ковре ничего не было — ни воды, ни стекла. Зеркало стояло на своем месте. Рама казалась еще темнее, чем прежде. В верхнем левом углу шла тонкая трещина — ее раньше не было. Мать непроизвольно подняла руку, чтобы погладить резьбу рамы, но остановилась, как у чужой могилы.

— Саша? — повторила она, уже не веря.

В зеркале было не их отражение. Не сразу — как будто требуется время, чтобы глаза привыкли к глубине. Сначала — мутная зеленая дымка. Потом — движения. Как будто в аквариуме медленно переваливается что-то большое. Отец шагнул ближе. Мать вцепилась ему в рукав.

В глубине плыл человек. Волосы тянулись вверх, как у утонувших в старых фотографиях. Лицо было повернуто набок; глаза закрыты. Он не бился — просто плыл, медленно, как спящий, которого несет течение. Отец вдохнул — раз, другой — будто хотел вдохнуть за него. Мать не закричала. Она только прошептала: «Господи… сыночек» — и прислонилась лбом к раме, как когда-то тот человек на той стороне.

Они простояли так долго, что за окном потемнело. Свет в комнате не зажигали. Когда зеркало снова стало лишь зеркалом и вернуло им их же бледные лица, они уже знали, что Саша ушел туда, куда их голос не дотягивается.

Объяснений не было. Полиция не нашла ничего — ни следов взлома, ни крови, ни тела. «Может, уехал, не предупредив», — сказал участковый. «Может, бросил все», — сказал сосед. Отец молчал. Мать закрыла зеркало тканью. Но иногда она приходила, снимала ткань и смотрела в мутную глубину, надеясь — или боясь — увидеть в ней снова сына.

Иногда ей казалось, что в глубине, совсем на краю зрения, мелькает тень, похожая на мужскую фигуру, и рядом — пузырь, медленный, как мысль, поднимается вверх и лопается у самой рамы.

Бумф!

Справедливость — это слово для живых. У мертвых — другая грамматика. В ней нет ни точек, ни восклицательных знаков. Там все пишется водой, и каждое утро кто-то из глубины тихо выводит:

«ПОМОГИ МНЕ».