Сборник Рэйли

Ночь над Гудзоном выдалась на удивление приятной.

Звёзды, полная луна, лёгкий бриз — прям открытка, а не погода. Идеальный вечер для романтической прогулки или пикника на берегу. Роза Смит выбрала другое.

Роза выбрала утопить кота.

Я не сопротивлялся.

Если честно — обрадовался. Шесть лет это долго. Шесть лет переломов и ожогов, голода и ошейника с электрошоком, сигаретных окурков и ножниц. Когда тебя бьют достаточно долго, смерть перестаёт пугать и начинает выглядеть как отпуск. Длинный, тихий, без Розы — звучало как мечта.

Вода оказалась холодной.

Это последнее что я почувствовал как Симба — кот породы рэгдолл, шесть лет, без когтей, без левого уха, без левого глаза, с плохо сросшимся ребром торчащим не туда, весом килограмма три от силы.

Темнота. Тишина.

А потом — берег под лапами.

Первые полминуты я просто лежал и кашлял, выхаркивая воду обратно в реку. Малоприятно, но с другой стороны — я дышал. Дышал, что само по себе было неожиданной новостью с учётом недавних событий.

Стоп, — сказал я себе. — Ты же умер.

Умер. Однозначно умер — вода в лёгких, темнота, полная остановка всего. Я в этом разбираюсь. В прошлой жизни — той, где я был человеком и звался Саней — тоже умер, именно поэтому и оказался котом. Имею опыт.

Работало, видимо, иначе чем я думал.

Я осторожно сел.

Берег Гудзона, ночь, вдали огни Нью-Йорка. Розы нет — ушла, убедившись что дело сделано. Утопленники обычно не возвращаются.

Обычно.

Я опустил взгляд на свои лапы и завис.

Лапы светились. Не метафорически — буквально, синее пламя плясало между пальцами, не жгло совершенно и выглядело при этом честно говоря красиво. Я помахал лапой — огонь не погас, только колыхнулся послушно.

Ладно. Это что-то новое.

Дальше больше. Я потрогал лапками морду и нашёл ухо. Одно на месте, а одно как и раньше отсутствует. Потом дотронулся до левой глазницы и отпрянул от неожиданности, потому что увидел собственную лапу глазом которого не было три года.

В пустой глазнице горело синее пламя — и оно видело. Как именно, я не мог объяснить, но видело причём иначе чем правый. Темнота не была помехой вообще, зато поверх обычного мира лежал странный дополнительный слой — потоки, свечения, живые нити чего-то что я ещё не умел называть. Отпечатки сил. Следы того, что здесь происходило.

Глаз из огня. Принял. Дальше.

Дальше я почувствовал что-то за спиной.

Хвост. Хвосты. Два хвоста — оба пушистые, рыжие, оба вполне функционирующие. Синхронно. Это было странно приятно.

Я сидел на берегу Гудзона и методично складывал два и два.

Два хвоста. Синий огонь.

Некомата, — дошло до меня. — Я стал некоматой.

Кошачий дух, йокай, существо из японских сказок, которое теоретически должно было появиться где-нибудь в Киото эпохи Эдо, а не на берегу Гудзона в двадцать первом веке в мире где по небу летают люди в трико.

Я медленно выдохнул.

Реинкарнировал дважды — сначала из человека в кота, теперь из кота в йокая. Прогресс, наверное. Обе жизни были так себе, особенно вторая, но хотя бы сейчас ничего не болит и есть два хвоста, а хвосты это хорошо, да.

Я встал на все четыре лапки — всё ешё больно, плохо сросшиеся кости дают о себе знать — потянулся через боль и скрип суставов, уже привык.

Где-то над городом мелькнула вспышка. Потом ещё. Потом что-то громыхнуло так что в окнах ближайших зданий задребезжали стёкла.

Я посмотрел вверх.

Над Манхэттеном что-то горело. Что-то большое, явно не газовая труба — слишком ровное, слишком целенаправленное. Вспышки красного и синего, силуэты на крышах, потом — стремительная тёмная фигура, мелькнувшая поперёк луны с нечеловеческой скоростью.

Мир супергероев, — вспомнил я. — Точно. Ну разумеется.

Раз уж реинкарнировать в йокая, то непременно в мире где раз в неделю кто-нибудь пытается уничтожить Землю. Вселенная явно решила что с меня недостаточно стресса.

Я посмотрел на светящиеся лапки. На хвосты. На отражение огненного глаза в воде реки.

Первое: найти что-нибудь поесть. Второе: разобраться что я теперь умею. Третье: больше никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не позволять обращаться со мной как с вещью.

Два и три — на перспективу. Один — срочно.

Я встряхнулся, расправил оба хвоста и потрусил в сторону города.

На третью ночь я проснулся от странного ощущения.

Не боль — боль я знал хорошо, досконально, во всех возможных вариациях. Это было другое. Тепло, глубокое, идущее изнутри, как будто кто-то зажёг маленький огонь прямо в костях.

К тому моменту у меня уже была комната — маленькая, в подвальном этаже неприметного здания. Про то как я туда попал — отдельная история, потом. Сначала про тепло.

Огонь шёл от левого глаза. Не просто горел в глазнице декоративно — делал что-то. Растекался по телу тонкими нитями, добирался до старых мест, до шрамов и неправильно сросшихся костей.

Я мог его остановить — чувствовал что мог, достаточно было захотеть.

Не остановил.

Лежал и чувствовал как оно работает — методично, спокойно, будто кто-то очень терпеливый изнутри разбирает старые поломки и складывает правильно. Ребро щёлкнуло и встало на место. Лапы — одна за другой. Шрамы не исчезли — они часть истории — но под ними всё стало правильным, живым.

Потом огонь добрался до морды.

Левая ушная раковина которой не было три года — отросла. Медленно и совершенно сюрреалистично, я чувствовал каждый миллиметр. Правое ухо рваное — затянулось чисто.

Потом когти.

Я смотрел как они появляются — сначала едва заметные, потом нормальные, острые, настоящие — и у меня не было слов. Совсем. Просто сидел и смотрел на собственные лапы.

Потом огонь ушёл ниже.

Когда закончил там — я несколько секунд сидел в абсолютной тишине, переваривая факт восстановления в этой конкретной области. Потом сказал вслух, тихо, в темноту:

— Спасибо.

Кому — не знаю. Мирозданию наверное. Тому что сделало меня некоматой вместо того чтобы просто дать умереть нормально.

Мироздание не ответило.

Утром я обнаружил последнее изменение.

Правый глаз — обычный янтарно-рыжий кошачий — теперь тоже горел.

Не так как левый. Левый был синий, холодный, читающий невидимое. Правый стал золотым, тёплым — мир через него выглядел чуть резче, контрастнее, как будто кто-то убрал лишний шум и добавил яркости. Физический глаз, просто улучшенный. Очень улучшенный.

Я долго смотрел на своё отражение в миске с водой.

Рыжий кот. Оба глаза горят — левый синим, правый золотым. Два хвоста. Все когти. Оба уха. Шрамы есть — но под ними всё целое.

Вот теперь, — сказал я своему отражению, — поговорим.

Но это всё случилось уже после того как меня нашли.

Первое утро после воскрешения началось с неприятности.

Неприятность весила килограммов восемьдесят, была одета в синюю форму полиции Нью-Йорка и тыкала в меня дубинкой.

— Кыш. Кыш отсюда, животное.

Я открыл глаза — сначала правый, потом огненный — и посмотрел на полицейского.

Полицейский посмотрел на огненный глаз.

— Свят-свят, — сказал он негромко и на шаг отступил.

Я встал, потянулся. Оба хвоста расправились сами собой. Полицейский смотрел на хвосты. На глаз. Снова на хвосты. У него было лицо человека, чьё утро пошло совершенно не по плану.

— Ты... нормальный кот? — спросил он на всякий случай.

Я подумал.

— Нет. — неожиданно даже для себя, ответил я, да ещё и на английском

Голос вышел низкий, хриплый — шесть лет почти полного молчания, а до этого русский язык, английские слова выходили как через сопротивление. Но вышли.

Полицейский молчал пять секунд. Потом достал рацию.

— Диспетчер, — сказал он голосом очень спокойного человека, — мне нужен контакт с командой по аномалиям. У меня тут говорящий кот. С двумя хвостами. И горящим глазом. Нет, я не пил. Да, уверен.

Команда по аномалиям приехала через двадцать минут.

Двое — мужчина и женщина, оба в штатском, оба с видом людей которые видели всякое. Мужчина крупный, рыжеватый, с усталыми глазами — Коннор. Женщина невысокая, темноволосая, с планшетом и профессиональным скептицизмом — Рейес.

Рейес смотрела на меня. На планшет. Снова на меня.

— Некомата, — сказала она напарнику. — Японский йокай, кошачий дух с двумя хвостами. По записям последний раз фиксировался в Японии, восемнадцатый век.

— Это Нью-Йорк и двадцать первый, — сказал Коннор.

— Я в курсе.

— Просто уточняю.

— Говорящий? — спросила она уже в мою сторону.

— Говорящий, — ответил я.

— Меня зовут агент Рейес, его — агент Коннор. Отдел по аномальным явлениям при полиции Нью-Йорка. Можешь объяснить что происходит?

— Что конкретно интересует?

— Начни с откуда ты взялся.

— Из реки, — сказал я. — Из Гудзона. Вчера ночью меня утопили, я умер, потом воскрес йокаем и выбрался на берег. До этого шесть лет был обычным домашним котом. До этого — человеком, но это вообще другая история.

Коннор смотрел на меня с видом человека принявшего решение просто принимать происходящее без лишних вопросов.

Рейес уже печатала.

— Кто тебя утопил?

— Роза Смит. Манхэттен. — Я назвал район, хорошо помнил, шесть лет всё же. — Если нужны подробности — там наберётся на статью о жестоком обращении с животными как минимум. Удаление когтей, систематические побои до переломов, ожоги, ампутация части уха. Шесть лет.

Рейес оторвалась от планшета и посмотрела на меня по-настоящему — не как на аномалию, а как на собеседника.

— Запишем, — сказала она коротко.

Следующие два часа прошли в небольшой комнате — стол, стулья, миска с водой которую я оценил. Меня опрашивали методично и профессионально. Я отвечал.

На третий раз когда Коннор покосился на мои хвосты — не выдержал.

— Они настоящие, — сказал я.

— Я не сомневался.

— Ты смотришь каждые пять минут.

— Профессиональное, — ответил он без смущения. — Первый говорящий йокай в практике. Буду смотреть.

Ну, зато честно. Я не стал возражать.

Рейес закончила опрос, отложила планшет, сцепила пальцы.

— Ситуация нестандартная, прецедентов нет. Формально ты аномальная единица без документов и правового статуса. Неформально — разумное существо с собственной историей и волей. Есть варианты. Первый — оформляем как изученную аномалию, ставим на учёт, отпускаем. Второй — передаём в научную структуру на подобии S.T.A.R. Labs для изучения.

— Нет, — сказал я сразу.

— Думала так. Третий — временное сотрудничество. Иногда нам нужно существо с твоими способностями. Взамен — крыша, еда, помощь с правовым статусом.

— Вы предлагаете мне работу.

— Взаимовыгодное сотрудничество.

— Я кот.

— Некомата, — поправила Рейес. — Это немного другое.

Я думал. Оба хвоста медленно двигались — я уже заметил что они отражают настроение почти независимо от меня.

С одной стороны — обязательства. С другой — еда, крыша, статус. После вчерашнего "никто и ничто" даже статус изученной аномалии выглядит как прогресс.

— Один вопрос, — сказал я. — Роза Смит. Что с ней будет.

— В обычных обстоятельствах это дело об истязании животных. Штраф, возможно условный срок. Но у нас не обычные обстоятельства, ты очевидно разумен, а значит не животное, я честно затрудняюсь ответить на твой вопрос, но обещаю тебе что сама займусь этим делом и привлеку её к ответственности.

— Спасибо.. — тихо сказал я

— Это моя работа Симба, просто моя работа. — сказала Рейес и улыбнулась

— Тогда договорились. Временно. — сказал я уже уверенно

Комната оказалась маленькой, чистой, тёплой. Лежанка, миска, небольшой телевизор, окно под потолком с видом на ноги прохожих. Скромно.

Но щеколда на двери изнутри, на уровне где я могу дотянуться до неё лапками.

Последнее я проверил первым делом. Долго стоял и трогал её лапой — просто чтобы убедиться. Закрыто изнутри. Никто не войдёт если я не захочу.

Лёг. Вытянулся во всю длину — оба хвоста, все четыре лапы.

За окном шумел Нью-Йорк. Где-то над Манхэттеном снова что-то взорвалось — привычный городской звук в этом мире, как гудок такси.

Я думал о Розе Смит.

Не со злостью — злость требует энергии. Просто думал. Шесть лет оставили отпечатки которые не смываются речной водой. Я всё ещё вздрагивал от резких движений. Всё ещё первым делом оценивал каждого нового человека — опасен, не опасен, куда бежать. Всё ещё выбирал место спиной к стене.

Это не починится быстро.

Знаем, — сказал я себе. — Возможно мне нужен психолог.

В дверь постучали.

— Открыто, — сказал я — потому что запер изнутри и мог себе позволить это "открыто".

Дверь не открылась.

— Симба? — голос Рейес.

— Замок внутри. Снаружи не откроете.

Пауза. Короткая.

— Понятно. Ужин оставлю у двери.

Шаги. Тишина.

Я подождал две минуты, отпер, приоткрыл. У порога стояла миска — курица, немного рыбы — и записка. Развернул хвостом.

"Дело на Р. Смит передано в работу. — Рейес."

Смотрел на записку несколько секунд.

Потом взял миску в зубы, вернулся, запер дверь.

Поел нормально — в тепле, в тишине, не из мусорного бака.

Мелочь. Но после шести лет мелочи имеют значение.

Первую неделю я изучал город.

Методично, осознанно — с конкретной целью понять где оказался. Рейес не возражала против вылазок, Коннор только попросил "не светиться лишний раз" с таким видом будто сам не верил что это возможно.

Я старался. Получалось примерно никак, но я старался.

Нью-Йорк был одновременно похож и не похож на тот что помнился из прошлой человеческой жизни. Те же небоскрёбы, тот же вечный шум. Но поверх всего этого — слой чего-то другого. Следы битв на асфальте, оплавленный металл, вмятины в стенах явно не от обычных аварий. Люди шли мимо и не смотрели — привыкли.

Золотой глаз видел чётче и дальше чем обычный кошачий. Синий — видел другое.

Слои. Потоки энергии под поверхностью мира, отпечатки больших сил, остаточное свечение там где что-то происходило. Первые дни я путался, не мог сразу разделить что вижу каким глазом.

Сначала я думал что где-то в городе стоит какая-то очень большая база. Синим глазом над определёнными точками Манхэттена висело что-то мощное — якорные нити, как верёвки уходящие вертикально вверх и теряющиеся в небе. Я задирал голову и ничего не видел — облака, небо, обычная городская высота.

Спросил у Рейес на четвёртый день.

Она помолчала. Коннор ответил вместо неё.

— Спутник. Орбитальная станция Лиги Справедливости, — он сказал это как человек озвучивающий официальную тайну, которая впрочем уже не бог весть какой секрет среди посвящённых. — Называется Сторожевая башня. О существовании знают многие официальные структуры, широкой публике не объявляли. То что ты видишь своим... левым — это скорее всего точки их телепортов.

Я смотрел на уходящие в небо невидимые нити.

— Они буквально живут на орбите, — сказал я.

— Большей частью там да.

— И никто не знает.

— Официально нет.

— У них есть телепорт

— Да, есть.

Я обдумал это. Боги на орбите. Смотрят на землю сверху вниз в буквальном смысле. Что-то в этом было выразительное — не обязательно плохое, просто выразительное.

— А молодые? — спросил я.

Рейес подняла взгляд от планшета.

— Что молодые?

— У супергероев протеже. Я видел одного, первой ночью над Манхэттеном. Маленький, быстрый, прыгал с крыши на крышу.

— Робин, — сказал Коннор. — Ученик Бэтмена. Официально известных трое — Робин, Спидди у Зелёной Стрелы, Аквабой у Аквамена. Возможно есть ещё, неподтверждённые данные.

Трое подростков, работающих с богами. Интересно как им — между обычной жизнью и вот этим всем.

Хотя мне ли говорить о жизни между двумя мирами.

Когти изменили многое в практическом смысле.

Не только как оружие — как свобода движения. Шесть лет без когтей это шесть лет без нормального сцепления с поверхностью, без уверенного прыжка. Я привык осторожничать, привык не доверять собственному телу.

Первый раз прыгнул на вертикальную кирпичную стену и просто остался на ней. Когти вошли в кирпич легко, держат, никаких проблем.

Побежал вертикально вверх до крыши.

Просто потому что мог.

Потому что я теперь кот-паук.

Остановился на крыше, смотрел на город двумя горящими глазами и думал что вот это, пожалуй, и есть начало.