Сборщик и Лира

В ту ночь Франкфуртский Небосвод был похож на чашу из тёмного стекла: в нём застыли редкие звёзды, а между ними медленно плыли огни салютов, будто кто-то проверял прочность мира маленькими вспышками. Лира шла по набережной Майна и слушала, как подо льдом перекликается река. Её плащ пах полынью и дымом свечей, а на языке оставался металлический привкус заклинания, которое она не решалась произнести вслух.

Лира была магом — не из тех, кто щёлкает пальцами ради фокусов на ярмарке, а из тех, кто умеет разговаривать с границами. С границами между годами, между снами и явью, между тем, что люди называют совпадением, и тем, что по-настоящему произошло. И вот уже неделю её преследовал один и тот же знак: серебряная чешуйка, появлявшаяся то в кармане пальто, то между страницами книг, то на подоконнике, где не было ни птиц, ни сквозняков.

На Старом мосту она остановилась, прислонилась к перилам и достала из сумки маленькую лампу с синим стеклом. Пламя в ней не дрожало, хотя ветер тянул из всех переулков сразу. Лира подняла лампу, и свет лёг на лёд тонкой дорожкой, как чернильная надпись. Дорожка уходила к островку, где летом играют дети, а зимой спит трава.

— Выходи, — тихо сказала Лира. — Я пришла не за тобой. Я пришла за тем, что ты видел.

Сначала показалось, что в ответ шевельнулась лишь тень. Потом из-подо льда поднялся пузырь воздуха, ещё один, и на поверхности появилась маленькая мордочка — гладкая, светлая, будто выточенная из лунного камня. Дракончик вылез осторожно, как котёнок, который не уверен, что ему рады. На его крыльях лежала инейная пыль, а глаза были слишком взрослые для такого маленького тела.

Он чихнул, и в воздухе вспыхнула серебряная искра, пахнущая морозом и яблоками.

— Наконец-то, — сказал он таким тоном, будто Лира опоздала на встречу. — Я думал, ты не поймёшь.

— Я поняла раньше, чем поверила, — ответила Лира и присела, чтобы быть с ним на одном уровне. — Ты подбрасывал мне чешуйки.

Дракончик гордо выпрямился.

— Меня зовут Север. То есть… меня так не зовут. Но так проще. Моё настоящее имя — длинное, как трещина на льду, и его нельзя говорить в городе: стекло лопнет.

Лира улыбнулась уголком губ: такие правила она уважала.

— Хорошо, Север. Тогда скажи мне проще: почему ты здесь?

Он посмотрел на тёмную реку так, будто она могла ответить за него.

— Потому что в эту ночь год меняет кожу, — сказал он. — И кто-то решил содрать её раньше времени.

Лира почувствовала, как внутри неё откликается древняя струна. Так говорили старые книги, в которые не верили библиотекари: в последние часы декабря мир становится тоньше, а швы между «вчера» и «завтра» можно распороть одним неверным желанием. Обычно это сходило людям с рук: их желания были маленькими, бытовыми, неопасными. Но если кто-то желал правильно — точно, жадно, без сомнений — могло случиться настоящее.

— Ты видел того, кто это делает? — спросила она.

Север кивнул и повёл носом, словно искал запах.

— Он не человек. Но и не чудовище в привычном смысле. Он похож на пустоту, которая научилась носить пальто. Я видел, как он собирает чужие «если бы» в мешок. Понимаешь? Все эти несказанные слова, несделанные шаги, непрожитые жизни. Он хочет прошить из них новый год, чтобы тот стал его.

Лире стало холоднее, хотя ветер не усилился. Она знала такие сущности: их называли Сборщиками Швов. Они не создавали зло из ненависти — они делали это из голода к возможности, из зависти к выбору. И самое опасное в них было то, что они питались разочарованием и сожалением.

— Где он? — спросила Лира.

Север махнул хвостом в сторону старых улочек, где праздничные гирлянды цеплялись за тьму и не могли её удержать.

— Там, где часы звучат громче, чем сердца. У башни, где звон бьёт по воздуху, как молот по тонкому металлу.

Рёмер, подумала Лира, и в груди у неё что-то сжалось. Толпы, смех, глинтвейн, конфетти — идеальная маскировка для того, кто крадёт не кошельки, а будущие.

— Тогда пойдём, — сказала она и протянула руку.

Север посмотрел на ладонь, как на сомнительное предложение, но всё же положил на неё свою холодную лапку. Его чешуя была гладкой и неожиданно тёплой в глубине, словно внутри серебра горел крошечный огонь. Лира почувствовала, что между ними щёлкнул невидимый замок: связь, которую нельзя разорвать решением одного.

Они шли не по улицам, а по промежуткам между ними. Лира не открывала порталы, она просто вспоминала, что расстояние существует только там, где мир уверен в себе. В новогоднюю ночь мир сомневался, и сомнение становилось дверью. Витрины превращались в зеркала, а зеркала — в проходы, если смотреть на них не глазами, а памятью.

На площади у Рёмера было светло, как в сказке, которую рассказывают детям, чтобы они не боялись темноты. Музыка смешивалась с говором, люди поднимали бокалы, кто-то целовался, кто-то спорил о том, будет ли новый год лучше. Лира видела над толпой тонкий туман сожалений — невидимый для обычных глаз, но плотный для магического зрения: «надо было позвонить», «не успел», «побоялась», «не решился».

Север прижался к её сапогу.

— Он здесь, — прошептал он. — Слышишь? Как будто кто-то шуршит страницами внутри воздуха.

Лира закрыла глаза, позволив себе не видеть свет, и тогда услышала. Между хлопками салютов и звоном бокалов был третий звук — сухой, аккуратный, будто кто-то складывал ткань. Она пошла на него, как идут на запах дыма, ещё не видя огня.

У подножия башни стоял человек в сером пальто. Лицо у него было обычное — настолько обычное, что на него невозможно было взглянуть дважды. В руках он держал мешок из тёмной ткани, и ткань шевелилась, как будто внутри были живые птицы. Он не смотрел на толпу, но толпа будто бы расступалась вокруг него сама, не замечая, что делает.

Лира остановилась в трёх шагах.

— Ты не имеешь права, — сказала она.

Сборщик Швов повернул голову. Его глаза были похожи на незажжённые окна.

— Права? — переспросил он мягко. — Права дают те, кто пишет правила. А правила пишут победители. Я лишь беру то, что люди оставили.

Север зарычал, и из его пасти выскочила тонкая серебряная струйка, которая тут же превратилась в снежинку и упала на землю.

— Они не оставили, — сказала Лира. — Они не успели.

Сборщик улыбнулся едва заметно.

— Не успели — значит, не выбрали. А значит, это ничьё. Новый год можно сшить из ничьего. Он будет гладким, без боли. Без ошибок. Ты ведь тоже хочешь без ошибок, Лира?

Её имя прозвучало, как будто кто-то провёл по стеклу камнем. Лира почувствовала, как внутри неё поднимается собственное «если бы». Если бы она не ушла тогда из дома. Если бы не прочитала ту книгу. Если бы не сказала те слова, после которых один человек перестал быть рядом.

Мешок в руках Сборщика потяжелел, будто почуял добычу.

Лира сделала вдох и вместо того, чтобы оттолкнуть воспоминание, позволила ему быть.

— Ты не получишь моё «если бы», — сказала она спокойно. — Оно моё, даже если больно.

Сборщик чуть наклонил голову.

— Тогда я возьму твоё «могло бы быть». Оно мягче.

Он шагнул вперёд, и вокруг них на мгновение стало тише. Толпа продолжала смеяться, но звук будто ушёл за стекло. Лира поняла: он натянул между ними и людьми тонкую завесу, чтобы никто не вмешался и никто не помешал ему насытиться.

Север выскользнул вперёд, расправил крылья, и его серебро поймало свет гирлянд так, что тот стал холоднее. Дракончик не был большим, но в нём была древность — не размер, а порода. Он ударил хвостом по земле, и вокруг Лиры вспыхнул круг из ледяных рун, как венок.

— Это мой подарок, — быстро сказал он, глядя ей в глаза. — Я копил его весь декабрь.

Лира поняла: дракончики умеют копить не золото, а чудо. Маленькое чудо, но настоящее. Круг рун не атаковал и не защищал грубой силой — он фиксировал реальность, как булавка фиксирует ткань, чтобы её не унесло ветром.

Сборщик протянул руку к мешку и вытащил оттуда тонкую нить. Нить была прозрачной, но Лира увидела в ней лица: чьи-то несделанные признания, чьи-то несбывшиеся поездки, чьи-то несостоявшиеся прощения. Нить дрожала от напряжения — она хотела стать судьбой.

— Смотри, — сказал Сборщик. — Я умею шить.

Он бросил нить в воздух, и та полетела к Лире, пытаясь найти в ней слабое место: стык между тем, кем она стала, и тем, кем могла бы стать. Лира подняла ладони и произнесла имя света из своей лампы — не громко, а точно, как произносят заклинание.

Пламя в лампе стало белым, и на секунду площадь потускнела. Белый свет не ослеплял; он обнажал. В его лучах нить показала, из чего она сделана: из чужих незавершённостей, склеенных нежеланием. Лира не стала рвать нить. Разрыв сделал бы из неё тысячи острых кусочков, которые разлетелись бы по людям и резали бы их целый год. Она сделала другое: начала расплетать.

Каждое движение пальцев было как расстёгивание пуговицы на чужом пальто. Лира шептала не заклинания, а надежду: «ты успеешь», «ты можешь», «не поздно», «прости себя», «попробуй снова». Эти слова не отменяли фактов, но возвращали выбор. Нить, лишённая чужого сожаления, становилась просто воздухом.

Сборщик дрогнул.

— Ты не можешь вернуть всем, — произнёс он уже без мягкости. — Их слишком много.

— Я не возвращаю всем, — ответила Лира. — Я возвращаю каждому его собственное.

Север поднялся на задние лапы и выдохнул. На этот раз из его пасти вылетело не пламя, а звон — тонкий, серебряный, как удар по бокалу. Звон прошёл через завесу тишины, которую натянул Сборщик, и она просто исчезла. В мир вернулись шум, музыка, голоса — и вместе с ними вернулась настоящая сила жизни, которую так трудно подделать.

Сборщик отступил, прижимая мешок к груди, словно тот был ребёнком.

— Ты думаешь, победила? — спросил он. — Я вернусь. В следующий раз люди сами отдадут мне больше. Они любят отдавать то, за что стыдно.

Лира шагнула к нему, и её лампа осветила край мешка. Там, на шве, она увидела маленькую петлю — метку, которую ставят те, кто привык возвращаться. Метка была сделана из времени, и время дрожало.

— Ты не вернёшься сюда, — сказала Лира.

Она не стала атаковать его напрямую. Вместо этого она коснулась метки и тихо произнесла формулу, которой учат не в школах магии, а в потерях: «Нет пути обратно.»

Север добавил своё: он положил на метку одну серебряную чешуйку. Чешуйка сияла, как маленькая луна, и время вокруг неё стало скользким для чужих шагов. Сборщик дёрнулся, словно наступил на лёд в неподходящей обуви, и его силуэт на мгновение стал плоским, как тень на стене. А затем он исчез — не взорвался, не рассыпался, а просто оказался «не здесь».

Толпа на площади продолжала праздновать. Кто-то рядом с Лирой смеялся и говорил, что часы вот-вот пробьют. Никто не заметил, что мир только что удержали от чужой выкройки.

Север сел рядом и тяжело выдохнул, будто сделал работу больше своего размера.

— Ты дрожишь, — сказал он.

Лира посмотрела на свои руки и только сейчас поняла, что да, дрожит не тело, а часть души, которая соприкасалась с чужими «если бы». Она опустилась на ступеньку и поставила лампу рядом.

— Я всегда дрожу после такого, — призналась она. — Нормально бояться. Ненормально — позволить страху шить вместо тебя.

Север помолчал, а потом осторожно ткнулся лбом в её ладонь. Его чешуя была прохладной, но в этом холоде была ясность, как в чистом морозном воздухе.

— Ты возьмёшь меня с собой? — спросил он так, будто ему всё равно, хотя голос слегка сорвался на последних звуках.

Лира посмотрела на него внимательно. Серебряные дракончики не появляются случайно: они приходят к тем, кто способен хранить тонкие вещи, не ломая их.

— Возьму, — сказала она. — Но по правилам. Ты не будешь прятаться под льдом, когда тебе страшно, а я не буду делать вид, что всё могу одна.

Север задумался, потом кивнул, словно заключал контракт.

В этот момент башенные часы ударили первый раз. Звук прокатился по площади, по крышам, по реке, и где-то далеко под льдом что-то ответило ему глубоким щелчком — год действительно менял кожу. Люди начали считать вслух, и их голоса, разные, неровные, живые, складывались в одно большое дыхание.

— Десять… девять…

Лира закрыла глаза и ощутила, как рядом шевельнулся Север. Он поднял крылья и укрыл ими её плечо — не потому, что было холодно, а потому, что так делают те, кто обещает остаться.

— Три… два… один!

Когда крик «С Новым годом!» взлетел над площадью, Лира почувствовала, как тонкая граница между старым и новым годом на секунду стала дверью. В эту дверь можно было протиснуть любое желание. И Лира, не громко и не торжественно, а почти буднично, прошептала своё: чтобы у людей хватало сил выбирать, даже когда страшно.

Север тихо добавил:

— И чтобы у тебя хватило сил учить меня летать в городе, где слишком много стекла.

Лира засмеялась — впервые за долгое время легко. Над площадью расцвели салюты, и в их огнях серебряный дракончик сиял так, будто сам был маленьким кусочком нового года: не идеального, не гладкого, но настоящего.