Сборщик податей.

– Эй! Михей… Сколько можно дрыхнуть, вставай, давай, свинья-переросток! – Зычный ор моего брата над ухом как нельзя лучше помогал по утрам осознать всю тщетность своего существования и жалкую ничтожность моего положения в этом мире. – Если ты сию же секунду не оторвешь свою задницу от сундука, так я тебе эту задницу к чертовой матери оторву сам!

Понимая, что продолжать спать уже не удастся, я попытался резко вскочить, но, как водится, запутался в своей рванине, слывущей здесь одеялом, и с оглушительным грохотом свалился с деревянного ящика, служившего мне ложем.
«Мдяяяя… Утро явно не задалось…» – мелькнула в голове унылая мысль, ставшая моим постоянным спутником последние пару недель.

С грехом пополам мне удалось подняться на ноги. Я кое-как добрался до нашего местного умывальника и отхожего места – сиречь параши в углу общей комнаты да бочки с чуть подтухшей водой. Здесь я в спешке совершил свой незамысловатый утренний моцион. Приведя себя в более-менее приличный (или, точнее, условно чистый) вид, я побрел в коридор. Там уже собралась вся наша семья, заканчивая простой крестьянский завтрак, по совместительству являвшийся и обедом. Мне, как главному опоздуну, досталась невзрачная местная картофелина (как обычно, будто специально испорченная – то ли недоваренная, то ли недопеченная), лук, да местный аналог кабачков. Запивал я это морсом, который моя матушка сварила из лесных ягод; те самые ягоды, что я сумел набрать в лесу не так давно. Этот мой «подвиг», впрочем, удостоился лишь очередного недовольства отца.

Его, в принципе, можно понять. Когда ты рождаешься в семье крестьян-пахарей, где все с утра до ночи вкалывают либо на поле, либо со скотиной, любые свободные руки ценятся на вес золота. Но… Тут-то и вспоминается старая шутка про золото – правда, китайское и блеклое, которое при ближайшем рассмотрении оказывается дешевой подделкой.

В общем, приятно познакомиться. Зовут так меня с рождения, ибо по местному аналогу крещения здешним богам меня нарекли Михеем. Процедура была проста и без излишеств: привели в семь лет в храм, где жирный боров в рясе меня представил богам, взяв за это изрядную, по меркам крестьян, разумеется, сумму с моих родителей, Василя и Ольги. Фамилии, разумеется, не имею – она черни не положена. По отчеству я должен отзываться на Васильевича, но здесь так не принято. Зато про меня чаще говорят примерно следующее: «О, это тот самый бастрюк, Васильев сын? Который? Да, тот самый, который позор на весь род навёл… Бедный его отец, такого лба здорового вырастил, а такой неумеха вышел… Вот меня дед, помню, порол, так я по трое суток не мог не то что лежать на боку – стоять-то больно было! Зато смотри, какой умный вырос! Правда, спина замучила, но это уж точно не дед виноват, что меня стегал!» В общем, как понятно всем, сельчане мои трудовые потенциалы оценивали исключительно высоко.

Итак, как, наверное, вам уже стало понятно, я – иномирец. Перерожденец, иссеканутый на всю голову местный изысканный (и все такие термины, о которых я слышал в прошлой жизни) – вот кто я такой. Когда в той, прошлой жизни я преставился, мне было уже под пятьдесят, буквально пару лет не дотянул до своего юбилея. Сердце отказало, банально и просто. Не было никаких богинь в неглиже, простынях и титьками наружу, как не было и гачи-качков, ни грузовика-сани, ни лишения меня девственности (увы, даже анальной меня лишила – к слову о врачах – проктолог-сволочь, когда мне было уже 35; мда… геморрой – вам это не шишка счастья и нифига не медаль за почтённое геймерство).

Но я отвлёкся. В общем, помер я банально и некрасиво. Из-за работы и коллег. Был я слишком человеком асоциальным и при этом эмоциональным одновременно. Да и как не быть, когда всю свою жизнь работаешь с гражданами, слушаешь их целыми днями и получаешь одни тычки по жизни за «…недостаточное внимание к нуждам твоих соотечественников. Вы же такой опытный сотрудник, Павел Михайлович, ну как вы могли эту милую женщину бранными словами послать?!».

И всё такое в том же духе. А тот факт, что эта ведьма выпила из меня все соки, пока переоформляла всё своё имущество на свою явно дальнюю родню, ругалась с нашим любимым государством по каждому чиху (ведь ей скучно было дома одной), да и мужей своих, не исключено, что потравила собственным ядом, а дети все от неё съебались на другой конец нашей великой и некогда огромной страны – к своим жёнам, мужьям и детишкам… Даже удивительно, что у такой старой грымзы оказалось столько детей!

Что я как раз таки и выяснил на нашей с ней свадьбе. Более того, она оказалась моей погодкой. Просто… просто Танечке не везло по жизни. Да и дети её всё же любили, просто они все взяли лучшее от моей Тани – её упрямство, настойчивость и зверское чувство справедливости. Оттого оба её сына работали судьями на Дальнем Востоке, хотя были коренными москвичами. Не захотели прогибаться, не умели кланяться – а тот факт, что эти два амбала под 220 см ростом смогли за 20 лет получить заветные мантии, говорил о многом. Что самое смешное, у всех её детей был характер Тани, а вот внешность – своих отцов.

Первый её муж был суровым сибирским мужиком, из потомственных военных. С Таней он познакомился, уже будучи судебно-медицинским экспертом Минобороны, хотя до этого объездил всю страну, служа военврачом. А после крайнего ранения занял кафедру патанатомии и ушёл с головой в науку, где, собственно, его и добили палочки Коха в лихие девяностые – что, собственно, и произошло.

Дочка от второго брака была девочкой изумительной красоты, обожала книги – потому и ушла в журналистику. Наверняка она сейчас опять в своих бесконечных разъездах по весям нашей великой и могучей. Хотя, сколько я помню со слов Тани, её постоянно звали в модельные агентства, но ей этот мир гламура был дик и чужд. Все-таки, имея отца – хореографа, балетмейстера, артиста балета и просто замечательного человека, – сложно было не унаследовать его красоту, врождённый шарм и обаяние.

Правда, с ним всё вышло трагично. Кто-то из коллег, завидуя его успехам (не сказать, что великим, но тем не менее его примечали), во время одной из репетиций устроил подлянку: от одной из девочек отлетели какие-то кругляши (я уж не помню, что именно, помню только, что было круглое и металлическое). Юрий Николаевич неудачно приземлился, получил классический перелом первого шейного позвонка и почти безболезненно отошёл в мир иной.

Да, самое смешное: именно она, Таня, стала моей женой на старости лет. Правда, не успели мы с ней пожить долго, хотя счастливы были оба до беспамятства. Думаю, все наши соседи полагали, что у нас каждый день – то ли забой свиней, то ли съёмки латиноамериканских сериалов под руководством японского режиссёра. А мы-то всего лишь спорили, как назовём своих близнецов (кто будет крестными, да и вообще!). Я её уговаривал с самого нашего знакомства переехать в мой дом, который мне перешёл от отца по наследству, а ему – от его отца. Так уж вышло, что в моей семье до меня никто не женился, ибо считали это дурью и блажью.

Да и воспитание моё было странным: когда у тебя один любимый дед – из старого казачьего рода (хотя они, если копнуть, всегда были квартирмейстерами ещё со времён Петра I), а второй дед происходил из семьи почтенных тюркских «хаким-баши» (главных лекарей, если по-нашему). Правда, после революции их быстро низвели до должности сельских врачей, из которых мой дед и был родом. Ну а женщины все – ну прямо классические одесситки с Привоза, будто с картинки!

А бабки… Я же говорил, что жениться у дедов не в чести было, по крайней мере у тех, кого я застал. Зато умыкнуть приглянувшуюся девицу – вот это для одного старого матерщинника, а для другого, хитрозадого «Насреддина» местного розлива, было делом чести и доблести. Правда, как этим двум тогда ещё молодым и незнакомым друг другу ухарям удалось одновременно, после одной знатной пьянки, умыкнуть двух сестёр одного советского мытаря (планируя увезти прямиком в свои аулы), но тут им пришлось защищать Ленинград – как они тогда смогли выжить, один только Велес ведает. Шла война, они оба были молоды и безбашенны, хотя дед Сарын никогда не любил вспоминать о том времени. Его любимая Руфина не смогла оправиться от голода, не дожив буквально пары лет до Победы, успев на прощание подарить деду моего батю. В итоге, батю забрала к себе моя вторая бабка Рахиль. Она тоже была после блокады не шибкой здоровой, но всё же смогла деду Тимуру народить аж трёх девчонок разом и прожить с ним долгую жизнь.

После всего, деды, сдружившиеся на почве общих семейных и хозяйственных забот, решили по окончании войны (которую они встретили уже в Пруссии) перебраться на жительство в Москву. Благо, и связей у них было в достатке, и пробивной жилки – хоть отбавляй.

В общем, родня у меня была – хоть в сказку отправляй. Как тот котёл со сгущёнкой: никогда не знаешь, когда банка рванёт. Кто была моей матерью, батя мне так и не открыл, даже на смертном одре. Пронёс он через всю жизнь боль от невозможности быть с моей мамой, хотя, возможно, она и не пережила моё появление на свет. Чёрт его знает… Мой батек был тем ещё любителем повыпендриваться – он в итоге переквалифицировался из судебников в археологи, когда я родился. Весь свой век ковырялся на старых раскопках, кладбищах и могильниках, как будто что-то там искал, но в итоге его однажды неудачно придавило осыпавшейся колонной. Но и этого хватило моему, и без того не слишком атлетичному, батьку. Чудом его коллеги сумели довезти его с далёкого Алтая до нашего фамильного гнезда в Одинцово, чтобы он успел с нами проститься. Оставил он мне лишь свои потрёпанные наручные кожаные ремешки, железные обручи времён царя Гороха да старый оберег какого-то шамана – скорее всего, последний подарок из тех глубин, что он так любил.

Правда, перед смертью батек, проявив неожиданную для него твёрдость, стребовал с меня клятву не выкидывать эти «украшения» и омывать их раз в год жертвенной кровью. Впрочем, их у меня вскоре забрал дед Тимур. Он до самой своей кончины батькин наказ исправно исполнял – благо, рука, хоть и дрожащая от возраста, всё ещё позволяла ему резать барашков по праздникам. Ну а после его ухода я уже по привычке сам готовил его любимые люля-кебаб и шурпу для дорогих тётушек и моих племяшей. Благо, тётушки давно и успешно ушли в торговлю, отчего наша семья, как говаривал дед Сарын, всегда имела на чёрный день «вкусный шмат сала, чёрный хлеб да вино – чтоб душу согреть».

Правда, всю мою родню изрядно огорчал тот факт, что я был таким же закоренелым бобылём, как и папаша, – ни романов не крутил, ни девушку в семью не ввёл. Хотя, вспоминая, как мои тётки в своё время разом охмурили своих будущих мужей, я думал, что я счастливчик! Даром что на фоне тех парней-пожарных, далеко не робкого десятка, они смотрелись миниатюрными куколками – огненно-рыжими бестиями с внешностью, достойной лучших персидских пери из сказок. Но тётушки, верные заветам деда Тимура, попросту «на аркане» притащили парней с очередной гулянки, не оставив им ни малейшего шанса на возражения. С другой стороны, глядя сейчас на этих откормленных, лоснящихся благополучием медведей в человеческом облике, сложно поверить, что они когда-то всерьёз подумывали сбежать от них прямиком в действующую армию.

В любом случае, когда я, вопреки всем семейным канонам, заявил, что хочу свадьбу и привёл Таню знакомиться, вся родня минут десять лихорадочно искала в своём лексиконе не шибко слова – не слишком матерные и что-то помягче чугунной чушки, доставшейся нам в наследство от деда Сарына. Правда, тот трёхчасовой оглушительный ор, что подняли моя невеста (к тому моменту я уже твёрдо решил, что она будет моей женой) и разъярённые тётушки, мы с мужиками запомнили надолго. Отпаивать их потом в баньке пришлось именно шуринам, потому что я, по всеобщему мнению, – конченный тюфяк по жизни, и как меня до сих пор не украли да не свезли в горный аул в парандже – загадка! А шурины, видите ли, проследить не сумели… Но в целом, вся семья в итоге осталась довольна, особенно после того, как саму свадьбу отгуляли с поистине казачьим размахом и восточной щедростью – и всё это под неусыпным, чутким наблюдением наших еврейских церберов, только тсссс.

Но, как и говорилось ранее, был я ленивым, толстым и не особо унывающим моржом – в полной противоположности моему батьку. Правда, новоиспечённая жена мигом взяла меня в оборот, заставив позабыть холостяцкие годы неги и беззаботной жизни, наполнив их до краёв любовью и заботой. Жаль только, что слишком поздно я узнал, что такое любовь: на работе у меня была коллега, давно положившая глаз не столько на меня, сколько на мои имущественные возможности. Она искренне считала меня своей законной добычей, которую методично брала в «тихий» оборот, мастерски разыгрывая роль заботливой постельной подруги. О, если бы она только знала о том несметном количестве моей родни и о том, что семья для меня всегда была на первом месте! Думаю, тогда бы она и суетиться не стала, поберегла бы нервы, здоровье и наверное мою жизнь.

В общем, эта молодая дурёха принялась методично изживать меня с работы. Ей удалось за пару лет превратить мою некогда спокойную деятельность в самый что ни на есть лютый ад. Если бы не Таня и не наше светлое будущее, о котором грезили все мои мысли, я бы наверняка всё заметил гораздо раньше. А так, списывая происходящее на общее помутнение рассудка из-за политических невзгод, я просто механически делал свою работу. Не замечал ядовитых колкостей коллег, не придавал значения придиркам начальства, игнорировал и постепенное ухудшение здоровья – всё списывал на возраст и далеко не идеальный образ жизни в прошлом.

Дурак! Я даже радовался бесконечным переработкам, лелея глупую надежду, что меня готовят к повышению. Особенно когда с гордостью сообщил всем, что стану отцом! А в итоге эта дрянь тайно влезла в мой рабочий комп, подменила и уничтожила кучу ключевых кадастровых документов, после чего выставила меня крайним и запустила внутреннюю проверку, сфабриковав против меня обвинения.

Как сейчас помню циничные и лицемерные физиономии членов комиссии из центрального аппарата нашего комитета, когда из меня начали лепить коррупционера, которого, мол, лишь благодаря бдительности «добрых» коллег удалось разоблачить. И в тот самый миг моё врождённое чувство справедливости взыграло с такой силой, что я вывалил на этих мразей всё, что о них думал, швырнув им на прощание обещание сгноить их в тюрьме их же руками. Как сейчас помню: только вернувшись в свой кабинет, я осознал всю глубину случившейся подставы. Как втоптали моё имя в грязь, облапошили, словно последнего деревенского Ваньку-дурачка! Но меня уже несло – во мне кипела горячая кровь предков, взывавшая к мести и крови, а оберег отца, который я носил, не снимая со дня смерти деда Тимура, вдруг стал нестерпимо горячим и начал шипеть, будто змея, но мне было все равно. Тогда я думал, что мне осталось немного времени, пока за мной не придут, поэтому медлить было нельзя.

Помню, как судорожно сжав руку, наконец дозвонился Тане, умоляя её не упрямиться и немедленно ехать к моим родным, пообещав примчаться позже и всё объяснить. Помню, как она впервые за всё наше время заплакала – но поклялась всё сделать и ждать меня у моих. Помню, как успел набрать старых друзей дедов, и уже сдавленно-могильным голосом попросил их о помощи, я еле успел предупредить тётушек, чтобы те взяли Таню под крыло. Наверное, тогда я уже понял – ибо сквозь нарастающую, разрывающую грудь боль чувствовал, что больше не увижу своих любимых никогда. Собственно, когда эта стерва Диана ворвалась в мой кабинет, визжа так, что любой кабан позавидует, мир поплыл у меня перед глазами, тело стало ватным и безвольным, и даже её истеричные вопли перестали резать слух…

И всё. Ничего больше. Я просто закрыл глаза. Перестал дышать. Перестал чувствовать своё тело. А потом… ощутил, что меня теребят, шлёпают по щекам, кто-то что-то бубнит. И когда я с неимоверным усилием открыл глаза, понял: я уже не в кабинете. Какая-то вонючая лачуга или сарай. Вокруг – какие-то бомжи, от которых несёт сшибающим с ног зловонием… А прямо перед глазами маячит… синяя, мать её, офисная табличка, точь-в-точь как на двери моего кабинета.

В общем, я, как истинный потомок своих еврейских предков, плюнув про себя на все возможные последствия и логику происходящего, решил просто отрубиться. Концы – в воду, а я спать.