Счастливчик

*История за семь вздохов рассказанная

сталкером Водолазом и сделавшая его легендой

Сталкер Сова, проснувшись однажды с перепою столь серьезного, что и вспоминать страшно, нашел себя в объятиях сентиментального кровососа, где-то посреди Припяти, в подвале, заросшем лесным мхом и пахнущим настолько скверно, что, несмотря на слёзные глазки нового знакомого, был вынужден раскланяться и выбраться на сквознячок.

Восседая на покосившейся, почти насквозь проржавевшей скамье в скудной лесопосадке двора и потягивая скотч из припасенной заранее фляги, вынутой трясущимися от озноба руками из внутреннего кармана комбеза, Сова скользил взглядом по скверу, в котором волей судьбы оказался: поскуливая, лёгкой рысцой трусили слепые собаки, огибая занятую лавочку десятой стороной; с осенней ленцой, кружась, падали пожелтевшие листья; скудной цепочкой проследовали мимо с десяток зомби, и просеменил весёлый старичок, уже решивший было подсесть, но в последний миг отшатнувшийся, сморщив дряблый нос, и поспешивший дальше, что-то под этот самый нос сопя. Расстроенный таким пренебрежительным отношением, Сова подумал, поглядывая на сверкающее дно фляжки, что, по всей видимости, братский дух сталкерского сообщества испарился окончательно, поскольку совершенно невозможно представить себе, чтобы раньше кто-то сдуру подсунул товарищу паленый вискарь…

Вот если посчитать, что непьющие люди – своего рода этакие сверхсущества, а посему изначально за людей считаться не могут, то все-таки пьющие делятся строго на две категории – люди ритуала и люди результата – размышлял Сова, направляясь в сторону старого КБО, где в подземных помещениях, будто Скрудж Макдак на горе золота, на горе артефактов восседали такие же селезни-миллиардеры, барыжили мелочевкой и гоготали не просыхая – первые [люди ритуала] следуют неписаным правилам, перенятым от отцов, старших братьев, или друзей по подъезду, тем самым соблюдая (или пытаясь соблюдать) принятые в обществе нормы поведения, маскируясь под законопослушных граждан и время от времени пересматривая избранные выпуски «Следствие вели…» с Леонидом Каневским, они, тем не менее, используют праздник, как повод произнести залихватский тост и немедленно выпить, чем добиваются постоянного (обще – недельного/месячного/годового) градуса в крови, отчего выглядят и (главное!) чувствуют себя много прекрасней, чем представители другого лагеря/мировоззрения, хоть и признаются, порой, разливая по пластиковым стаканчикам в мороз за гаражами, что некоторые отцовские наставления в определенных обстоятельствах можно и подзабыть; вторые же [люди результата] смотрят на первых с неким снисхождением, искренне считая ненужными, устаревшими и в какой-то степени вредными искусственные препятствия, создаваемые этими ритуалами; они [люди результата] в какой-то степени презирают первых [людей ритуала] за нездоровую процессуальность совершенно здравого желания выпить, а более всего – за отказ трезво принять тот факт, что за всей несуразной шелухой, будь то время, место, компания, сильная/слабая рука, или принцип неизменности разливающего по итогу они [люди ритуала], наконец-то выпив, оборачиваются ими [людьми результата] и прекрасно это осознают, из-за чего в отместку открыто презирают вторых [людей результата], а потому и те и другие стараются не собираться в одном помещении, поскольку в ходе неизбежного конфликта с противоположной стороной рискуют вспениться, взболтаться и раствориться друг в друге, став, наконец, неотличимым целым.

Вся эта несложная мысль уместилась аккурат между тем, как Сова поднялся со скамьи и тем, как он с неподдельной радостью и облегчением махнул штрафную рюмашку, заглушив поднимающуюся изжогу, а затем сразу первую, вторую и третью, после чего занюхал рукавом, закусил краюхой черного хлеба, луковицей, и пришел в себя.

Огляделся.

Подземное помещение ничуть не изменилось с тех пор, как он побывал здесь двумя днями ранее: огромный круглый зал, разделенный на три разноуровневые площадки – на нижней, прямо на голой земле, свалены поблескивающие в полутьме безделушки; на средней, чуть выше, было возведено нечто напоминающее деревянную террасу летнего кафе, с мягкими стульчиками, пластиковыми столиками и парой холодильников; на верхней, расположенной значительно выше предыдущей, будто балкон Большого театра, стояла кожаная мебель, винные шкафы, морозильные камеры, а на стене висела двухметровая плазма, по которой вечно крутилось «Прибытие поезда «Припять – Москва».

Сова всегда удивлялся тому, что в каком бы состоянии здесь ни появлялся, еще не было случая, когда бы он перепутал дверь, ведущую на ту или иную площадку.

Хозяева подземки – Билли, Вилли, Дилли – всегда были рады его видеть, чем Сова с определенной долей паразитизма пользовался. Ему нравилось находиться в обществе успешных парней, хоть в чем-то быть с ними наравне, а то и лучше.

На деревянную террасу Сова смотреть не спешил, заранее зная, кого там увидит, а потому махнул рукой Билли, застывшему с бутылочкой «Macallan», наливай мол, и показал на граненый стакан (в него, мол), черкнув пальцами в воздухе (до краев, мол).

Разлили – выпили – закурили; и Сова сам не заметил, как уже кричал, перегнувшись через перила, проклятия, адресованные развлекающимся снизу на террасе Тинки-Винки, Дипси, Ля-ля и шлюшке По, не боящимся ни черта, ни бога, ни почившей советской власти, пьющим, как сволочи, из горла, манерно пританцовывая под лоу-фай, и, в свою очередь, кричавшим Сове в ответ, перегнувшемуся, как чокнутый клоун через перила, сосущему одну вонючую сигарету за другой, выглядящему, как живой труп и еще пытающемуся кого-то чему-то учить, чтобы он завалил свой поганый рот и молча смотрел, как они могут отрываться, раз сам на такое не способен, после чего к перебранке подключились и хозяева подземки, лишь увидев, как шлюшка По, скинув с себя одежду, бросилась на колени, а трое оставшихся, зажав бутылки между ног, щедро заливали ее шампанским, Билли, Вилли и Дилли замахали кулаками, обещая спуститься намордовать малолетних дебилов, которым, пусть не забесплатно, но было позволено здесь находиться, и точно не разрешалось ни словами, ни поведением оскорблять дорого гостя – сталкера Сову, всегда, впрочем, ожидавшего от этой компашки чего-то подобного, а выходка шлюшки По вообще отлично укладывалась в его представление о ней, как истинной блондинке, посмевшей однажды заявить ему на полном серьезе, дескать, ссаненькая книженция неказистого писаки Стивена, мать его, Кинга, штампующего «колбасу», а не литературу, лучше (лучше!) шедевральной экранизации Стэнли Кубрика, с его системой кадров и досконально выверенным стилем, послужившим началом всему современному кинематографу, отчего они [Сова и шлюшка По] какое-то время при каждой встрече сцеплялись языками, не одну резинку порвав в спорах, а сейчас, так и не приняв друг друга, не могли остановить надвигающуюся, подпитываемую с двух сторон, драку, грозящую перерасти в побоище, если у спустившихся на нижнюю площадку Тинки-Винки, Дипси, Ля-ля, Билли, Вилли и Совы не хватит желания/терпения вести честный кулачный бой по-русски, ведь, как ни крути, а Тинки-Винки – тот еще здоровяк да к тому же не один, что ставило Сову, Вилли и Билли в неравное положение, с которым, впрочем, они почти справились, но выпитое ранее и агрессивные физические нагрузки хлопнули по голове, неожиданно выключив свет.

Пробуждение было недобрым.

Придерживая двумя руками потяжелевшую голову, Сова, как в тумане прошел мимо храпящих в обнимку Тинки-Винки и Билли, уже пришедших в себя и усевшихся кружком разложить картишки Вилли, Дипси и Ля-ля, взобрался на деревянную террасу, не обращая внимания на уединившихся Дилли и шлюшку По, вцепился в недопитую бутылку вина, понимая, что если промедлить, то стошнить его, конечно, не стошнит, но сблюет он обязательно, и, не найдя на столиках посуды, запрокинув голову, всосал в себя остатки, смачно выругавшись, отбросил в сторону пустую бутылку, и, опохмелившийся, толкнув незнакомую дверь, переступил порог.

Спустя полтора года, во время обеденного перерыва, Семен Васильев, двадцати семи лет от роду, младший чиновник регионального правительства, спортсмен и отличник государственной службы, в прошлой жизни известный, как сталкер Сова, заглянул в только открывшуюся кофейню, где между ним и девушкой-баристой стрельнула искра и завязались отношения.

Менее чем через месяц они обручились, а через два сыграли свадебку – скромную, в уютном семейном кругу.

В тот вечер они вернулись домой уставшими, но довольными, а предстоящая первая брачная ночь, хоть и утратившая в современном мире какую-либо значимость, будоражила сознание молодоженов (ведь это была «их ночь»). В тот вечер Семен Васильев, в прошлой жизни известный, как сталкер Сова, поскользнулся на мокрой плитке и, грохнувшись головой на край душевого порожка, с десяток секунд бился в конвульсиях, закатив глаза и пуская слюни под задорный ритм «(I Can't Get No) Satisfaction», доносившейся из спальни, где его благоверная переоблачалась в сексуальный наряд, а потом умер, так и не узнав (счастливчик!) с кем задумал строить семейную жизнь.

Говорят, что Зона не отпускает любимчиков.

Брешут, конечно…

И все же в Припяти поселился новый призрак – его можно увидеть или на скамеечке в одном из заросших дворов, или в окрестностях старого КБО; он сидит, посвистывая о горлышко пустой фляги, ходит, покачиваясь, напевая под нос «I can't get no satisfaction», и никогда не отказывается от угощений, только если это не паленый вискарь.