Счастливчик

Руки тряслись.

Я сидел в углу «У Бенни» — паршивой забегаловки на углу Сорок второй и Восьмой, где пиво разбавляют водой, а в туалет лучше не заходить без ножа. Вокруг гудела толпа: работяги в засаленных комбинезонах, клерки со съехавшими набок галстуками, пара проституток у барной стойки, невозмутимо потягивающих джин. Все они орали, смеялись, плакали, тыкали пальцами в экраны — а я сидел и пытался поймать дрожащими руками кружку с пивом.

На четырёх допотопных телевизорах, развешанных по углам, шла четвёртая игра финала НБА. «Голден Стэйт Уорриорз» против «Вашингтон Буллетс». Аутсайдеры против фаворитов. Давид против Голиафа.

И весь мой мир — на кону. Почему я так переживаю? Всё просто.

Я поставил на этот матч всё. Буквально — всё, что у меня было и чего не было. Заложил машину. Продал часы, доставшиеся Дэвиду от отца. Вынес из комнаты всё, что можно было обратить в наличные: радиоприёмник, серебряные запонки, зимнее пальто. Влез в кредит под такой процент, что грабители нервно курят в сторонке. Наскрёб тысячу двести долларов.

В семьдесят пятом году это деньги, на которые можно жить полгода. Годовая зарплата учителя. Половина стоимости новенького Форда. Всё — на «Уорриорз». Коэффициент — сумасшедший. Три с половиной к одному. Букмекер смотрел на меня как на идиота, когда принимал ставку. Может, он был прав.

Лудоман, скажете вы. Игроман. Безумец. Дегенерат. Идиот, которому место в психушке.

Я бы согласился. Если бы не одна деталь.

Я сделал глоток пива. Тёплое, разбавленное, с привкусом металла — но сейчас мне было плевать. Взгляд скользнул по ближайшему телевизору, зацепился за логотип в углу экрана. «Старк Индастриз». Не «Сони». Не «Панасоник». Не «Дженерал Электрик». Старк Индастриз.

И вот в этом весь цимес ситуации.

Меня зовут... а впрочем, какая разница, как меня звали. Сейчас я — Дэвид Миллер, двадцать восемь лет, страховой клерк из Нью-Йорка. Тело — его. Жизнь — его. Воспоминания... тоже частично его, вплетённые в мои собственные, как нитки разных цветов в одном клубке.

Два месяца назад я был писателем. Обычным русским пареньком двадцати шести лет. Не особо успешным, скажем честно — два опубликованных романа, оба разошлись тиражом в несколько тысяч экземпляров и благополучно забыты. Третий я планировал написать о человеке, который попадает в прошлое и поднимается в Америке, используя знания о будущем.

Ирония, да? Теперь я могу писать эту историю с реальной жизни. С натуры так сказать.

Только вот какого хера здесь делает корпорация из Марвела!? Те, кто отвечает за переселение душ, конкретно облажались с моим распределением. Я готовился к Уотергейту, нефтяному кризису, взлёту эпл и майкрософт. А не к тому, что где-то в Калифорнии Говард Старк изобретает новые системы наведения для ракет, и в любой момент из космоса может прилететь фиолетовый мужик с перчаткой.

Как это произошло? Не знаю. Заснул в своей квартире в Москве две тысячи двадцать третьего года — проснулся в комнатушке на Манхэттене, в теле человека, чьи воспоминания теперь частично мои. Может, инсульт и предсмертная галлюцинация. Может, какой-то космический глюк в матрице. Может, я просто сошёл с ума. Может меня накачали наркотиками.

Не важно. Важно то, что я здесь. И единственное, что у меня есть — память.

Помню, кто выиграет чемпионат НБА в семьдесят пятом. Помню, кто станет президентом. Помню, какие акции взлетят, какие компании обанкротятся, какие технологии изменят мир.

Вот только...Старк Индастриз. В моём мире такой компании никогда не существовало. Это вымышленный концерн из комиксов, империя Тони Старка, Железного Человека. А здесь — вот он, логотип на экране телевизора. Реальный. Осязаемый.

Так что я понятия не имею, работают ли мои знания в этом мире. Может, история здесь течёт по-другому. Может, «Уорриорз» продуют всухую. Может, я сейчас потеряю всё — и окажусь на улице, без денег, без дома, без будущего.

Вот почему я трясусь. Знание — это одно. Вера в него, когда на кону всё, — совсем другое. Тем более когда есть очевидные переменные.

Третья четверть. «Буллетс» вели на шесть. У меня потемнело в глазах.

Толстяк рядом — потный, красномордый, в футболке «Буллетс» — заржал и хлопнул меня по спине:

— Что, парень, поставил на этих лузеров? Мой тебе совет — вали отсюда, пока не стало совсем грустно!

Я не ответил. Не мог. В горле стоял ком.

Четвёртая четверть.

«Уорриорз» начали камбэк. Рик Бэрри — их звезда, их бог, их безумный гений — рвал защиту «Буллетс» в клочья. Джамал Уилкс подбирал всё, что падало с неба. Толпа в баре притихла.

Две минуты до конца. Разница — четыре очка.

Минута. Два очка. Тридцать секунд. «Буллетс» сравнивают счёт.

Я перестал дышать. Пятнадцать секунд. Бэрри ведёт мяч. Финт. Проход. Отдача на Уилкса. Бросок... Мяч завис в воздухе. Время остановилось.

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.

Свист сетки. Финальная сирена.

Бар взорвался.

Кто-то завыл. Кто-то швырнул стакан в стену — стекло разлетелось веером осколков. Толстяк в футболке «Буллетс» рухнул на стол, обхватив голову руками. Бармен выволакивал на улицу какого-то буйного, который пытался разнести телевизор.

А я сидел. И плакал. «Голден Стэйт Уорриорз» — чемпионы НБА.

Четыре-ноль. Чистый свип. Одна из величайших сенсаций в истории баскетбола. Команда, которую в начале сезона не считали даже претендентом на плей-офф, всухую вынесла лучшую команду лиги. Две игры из четырёх выиграны с разницей в одно очко. Суммарный отрыв за всю серию — шестнадцать очков. Шестнадцать грёбаных очков, которые только что изменили мою жизнь.

Слёзы текли по щекам, и я не пытался их остановить.

Этот мир — чужой. Это тело — чужое. Но шанс — есть. И этого уже достаточно.

С тысячи двухсот долларов я только что сделал четыре с лишним. Минус возврат кредита, минус выкуп машины, минус все долги — остаётся полторы тысячи чистыми.

Полторы тысячи долларов в кармане. Теперь главное — забрать выигрыш.

Я расплатился, оставив на чай ровно столько, чтобы не запомниться — ни жадным, ни щедрым. Вышел на улицу. Весенний Нью-Йорк ударил в лицо запахом мусора, выхлопных газов и чего-то жареного из тележки на углу.

Букмекерская контора — в трёх кварталах. Я дошёл спокойно, не торопясь. Внутри — небольшая очередь; я был не единственным, кто решил забрать выигрыш сразу. Дождался своей очереди, протянул квитанцию, получил чек.

Человек за стойкой — седой, с лицом, похожим на мятый пергамент — посмотрел на сумму, потом на меня. В глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на угрозу. В этом городе одно легко принять за другое.

— Удачливый ты сукин сын, — сказал он. — Не часто такое вижу.

— Новичкам везёт, — ответил я.

Он хмыкнул.

На улице я сразу почувствовал взгляды. Может, показалось. А может, нет. В Нью-Йорке семидесятых четыре тысячи долларов в кармане — это приговор. Здесь тебя зарежут за двадцатку, а за такую сумму — расчленят и скормят крысам в подвале.

Я петлял по городу почти час. Нырнул в метро на Таймс-сквер. Вышел на Тридцать четвёртой. Зашёл в универмаг «Мэйсис», поднялся на третий этаж, спустился по пожарной лестнице на первый, вышел через служебный вход. Снова метро. Две пересадки. Ещё один магазин — на этот раз с двумя выходами.

Параноик? Возможно. Живой параноик? Определённо.

Дверь комнаты захлопнулась за спиной, и я сполз по ней на пол.

Десять квадратных метров. Кровать, стол, стул, шкаф. Окно с видом на пожарную лестницу и глухую стену соседнего дома. Обои — когда-то бежевые, теперь неопределённо-серые, местами вздувшиеся от сырости. Кран в углу капает уже вторую неделю, и хозяин не собирается его чинить. Говорит, это отдельная услуга проживания.

Дыра.

Но дыра в получасе езды от работы, практически в центре Манхэттена. Ценишь своё время — изволь платить.

Потными пальцами я нащупал чек во внутреннем кармане пиджака.

Всё ещё там. Бумага. Просто бумага с цифрами. Но сейчас она казалась мне настолько приятной на ощупь — гладкая, прохладная, — что на ум приходили сравнения с женской кожей под пальцами.

Я помотал головой, отгоняя наваждение. Бр-р. Акстись.

Снаружи, за тонкой стеной, кто-то надсадно кашлял. Этажом ниже орал телевизор — испанский канал, вечные мексиканские страсти. Кран продолжал капать: тук... тук... тук... .

Я развернул чек и посмотрел на цифры ещё раз. Потом ещё. Как будто они могли исчезнуть. Не исчезли.

***

Будильник зазвенел в шесть утра — мерзкий механический треск, от которого хотелось швырнуть проклятую железяку в стену. Раньше я просыпался под мягкую мелодию на смартфоне, с плавным нарастанием громкости. Сейчас — дребезжащий монстр, что ломает мозг.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями. За окном серело апрельское утро. Пожарная лестница, глухая стена, полоска неба цвета грязной ваты. Нью-Йорк.

Первым делом — контрастный душ.

Ванная комната — громко сказано. Закуток два на полтора метра, где умещались унитаз, раковина и душевая кабина размером с телефонную будку. Горячая вода шла с перебоями, холодная — исправно. То что надо.

Тело Дэвида Миллера ненавидело контрастный душ. Каждое утро оно сопротивлялось, ёжилось, пыталось увернуться от ледяных струй. Но я был упрямее. Через две недели мучений организм сдался и начал воспринимать процедуру как неизбежное зло. Через месяц — почти привык. Сейчас, спустя два месяца, я почти не вздрагивал при переключении с горячей воды на холодную.

Почти.

После душа — двадцать отжиманий. Двадцать приседаний. Планка на минуту. Скромно? Да. Но Дэвид Миллер до моего появления не делал вообще ничего, кроме как таскал свою тушку от кровати до офиса и обратно. Пришлось начинать с малого.

Завтрак: яичница из четырех яиц, каша, тост с маслом, яблоко. Не потому что вкусно — потому что правильно. Белок, углеводы, жиры, немного витамин. Прежний владелец этого тела питался пончиками и кофе из автомата; неудивительно, что к двадцати восьми годам у него наметился живот и одышка на третьем этаже.

Кофе я варил в медной турке — единственная вещь, которую купил за эти два месяца. Нашёл в антикварной лавке на Бликер-стрит, отдал пять долларов. Продавец смотрел на меня как на сумасшедшего: кому в Америке нужна турка, когда есть перколятор? До этого я даже не знал, что такое перколятор. Кофе из турки — это ритуал. Единственное, что осталось от человека, которым я был.

Зеркало в ванной. Я стоял перед ним, разглядывая лицо, которое до сих пор казалось чужим.

Дэвид Миллер.

Волосы — мышиного цвета, тусклые, уже начинают редеть на висках. К сорока, если ничего не делать, будет лысина. Глаза — серо-голубые, невыразительные, чуть навыкате. Нос — длинноватый, с небольшой горбинкой, возможно перебитой в детстве. Губы узкие, бледные. Подбородок — слабый, скошенный. Уши чуть оттопырены.

Телосложение — конторское. Узкие плечи, впалая грудь, руки без намёка на мышцы. Живот уже не торчит — спасибо утренней зарядке — но до кубиков примерно как до Луны пешком. Рост — пять футов девять дюймов, сто семьдесят пять, если по-нашенски. Не низкий, не высокий. Средний.

Идеальная внешность для человека-невидимки. Лицо, которое забываешь через минуту после разговора. Фигура, которая теряется в толпе. Голос — я откашлялся и произнёс вслух:

— Доброе утро.

Баритон. Чуть хрипловатый.

Два месяца назад я смотрел в это зеркало — и выл. Буквально выл, как раненый зверь, царапая ногтями кафель. Истерика длилась три дня. Потом отпустило. Не потому что смирился — потому что устал. Да и соседи стали жаловаться.

Сейчас — просто смотрю. Диссонанс никуда не делся. Каждый раз, когда я вижу эти руки, слышу этот голос, встречаю это отражение — что-то внутри ёжится. Хочется сплюнуть от отвращения. Но я больше не кричу. Прогресс.

Форд Пинто стоял там же, где я его оставил — в переулке за углом, между мусорным баком и пожарным гидрантом. Машина семьдесят третьего года, грязно-оранжевого цвета, с вмятиной на переднем крыле и царапиной через весь капот.

В моём времени Пинто помнили как синоним катастрофы. Бензобак, расположенный сзади, при ударе превращал машину в факел. Сотни смертей. Судебные иски. Скандал, похоронивший репутацию Форда на годы.

Но это будет потом. В конце десятилетия. А пока — просто дешёвый, надёжный автомобиль, который заводится с первого раза и жрёт не так много бензина, как мастодонты пятидесятых.

Я повернул ключ зажигания. Двигатель чихнул, кашлянул и затарахтел. Выехал из переулка, влился в поток на Третьей авеню.

Механическая коробка передач. Отсутствие усилителя руля. Никакого кондиционера — только открытые окна и сквозняк. В своей прошлой жизни я ездил на дешёвом электромобиле, где не осталось ни единой механической кнопки. Жаловался на пробки. Мечтал о телепортации.

Смешно.

Здесь — полная концентрация. Каждая выбоина на дороге, каждый порыв ветра, каждое переключение передачи. Руки на руле, нога на сцеплении, глаза на дороге. Никаких экранов, уведомлений, бесконечного потока информации. Только ты и дорога. Может, в этом что-то и есть. Хотя гидроусилитель, конечно, не помешал бы — к вечеру руки будут как после тренажёрного зала.

Пока руки крутили руль, объезжая двухрядную пробку на Парк-авеню, голова работала над планом.

Полторы тысячи долларов. Хороший старт — но именно что старт. Чтобы по-настоящему подняться, нужны другие суммы. Десятки тысяч. Сотни тысяч. Миллионы.

Деньги, деньги и ещё раз деньги.

Мне не досталось суперсилы. Никакого сыворотки, никакого облучения, никакого укуса радиоактивной твари. Просто человек в чужом теле, в чужом времени, в мире, где боги и монстры — не метафора. Но деньги и власть? Они могут это исправить.

Я знал, как их получить. Знал, какие акции взлетят, какие компании станут гигантами, какие технологии изменят мир. Но знание без капитала — ничто. Тем более...

Пальцы сжали руль до белых костяшек. Это грёбаный Марвел!

В этом мире слишком многое идёт не так. Не по моему сценарию. Взять тот же эпл — в моей реальности Джобс и Возняк уже паяли свой первый компьютер в гараже, готовясь изменить индустрию. Здесь? Здесь «Старк Индастриз» подмяла под себя рынок персональной электроники раньше, чем два калифорнийских гика успели зарегистрировать компанию. Говард Старк со своими оборонными контрактами и бездонным бюджетом — не тот противник, с которым тягаются стартапы из гаража.

Половина моих знаний о будущем — мусор. Красивый, детальный, абсолютно бесполезный мусор.

Стоп.

Спокойно.

Шаг за шагом.

Следующая ставка уже выбрана: финал Кубка Англии, третье мая. «Вест Хэм» против «Фулхэма». Первый дивизион против второго. Фаворит против золушки. Логика футбола говорит, что «Фулхэм» может удивить — они уже удивили, дойдя до финала. Романтики ставят на них. Но я — не романтик.

Я знаю, что Алан Тейлор забьёт два мяча, и «молотобойцы» выиграют два-ноль.

Коэффициент — дерьмовый. Полтора к одному, может, чуть меньше. С полутора тысяч я сделаю две с половиной — если повезёт, три. Не фейерверк. Не джекпот. Скучная, надёжная ставка на фаворита.

Но именно это мне сейчас и нужно. Ва-банк — один раз. Для старта. Для прорыва. Дальше — методично, осторожно, незаметно. Серая мышь, которая тихо грызёт сыр, пока кошки заняты более шумной добычей.

***

«Атлантик Иншуранс Компани» занимала четыре этажа в здании на Пятьдесят седьмой улице. Стекло, бетон, хром — архитектура послевоенного оптимизма, уже начавшая тускнеть под слоем городской копоти.

Я припарковался в двух кварталах — ближе не было мест — и пошёл пешком. Мимо газетных киосков с заголовками про Вьетнам и Уотергейт. Мимо лотка с хот-догами, от которого тянуло жареным луком. Мимо какой-то наркоманки. Мимо нищего на углу с картонкой «ВЕТЕРАН, ПОМОГИТЕ».

В Нью-Йорке семидесятых нищих было больше, чем в моём времени. Или меньше? Сложно сказать. В две тысячи двадцатых их просто убрали с центральных улиц — в приюты, в пригороды, куда-то за край нашего внимания. Здесь они ещё были видны. Неудобная правда, торчащая из-под фасада великой американской мечты. Хотя вроде бы у Америки всегда были проблемы с бомжами, слишком безжалостен центр капитализма к простым людям.

Лифт в здании был старым, с решётчатыми дверями и скрипучим механизмом. Я вошёл вместе с тремя другими клерками — одинаковые костюмы, одинаковые портфели, одинаковые лица. Кивнул. Получил кивки в ответ. Никаких имён, никаких разговоров. Утренний ритуал офисного планктона.

Четырнадцатый этаж. Точнее — тринадцатый, но американцы и их суеверия. На табличке в лифте после двенадцатого сразу шёл четырнадцатый. Интересно, обманывали они этим злых духов или только себя?

Двери открылись. Я шагнул в привычный ад.

Офис «Атлантик Иншуранс» — это сто двадцать столов в открытом пространстве, разделённом низкими перегородками. Сто двадцать пишущих машинок стучат весь день, как пулемёты. Сто двадцать телефонов звонят невпопад. Сто двадцать человек пытаются выглядеть занятыми под присмотром пяти начальников, которые бродят между рядами, как надзиратели в тюрьме.

Запах — кофе, сигаретный дым, дешёвый одеколон, пот, бумажная пыль. В моём времени курить в офисе запретили лет за тридцать до моего рождения. Здесь — дымили все, включая секретарш. К концу дня воздух можно было резать ножом.

— Доброе утро, мистер Миллер.

Мэрилин. Секретарша на ресепшене. Блондинка, двадцать пять лет, слишком много макияжа и слишком мало надежды в глазах. Работает здесь третий год, мечтает выйти замуж за кого-нибудь из менеджеров и сбежать из этого ада. Навряд ли получится. Есть перспективней.

— Доброе утро, Мэрилин.

Стандартный обмен любезностями. Я научился произносить это с точно выверенной дозой теплоты — достаточно вежливо, чтобы не казаться грубияном, недостаточно тепло, чтобы она решила, что я флиртую. Серая мышь. Незаметная. Неинтересная.

Мой стол — в третьем ряду от окна, седьмой слева. Достаточно далеко от начальства, чтобы не мозолить глаза. Достаточно близко к выходу, чтобы успеть сбежать, если что.

Я сел, включил настольную лампу, достал папку с документами. Страховые претензии. Формы в трёх экземплярах. Печати, подписи, номера полисов. Монотонная, отупляющая работа, которую в моём времени давно делали компьютеры.

Руки заполняли бланки. Глаза бегали по строчкам. Рот отвечал на вопросы коллег — да, Стив, я передам это Джонсону; нет, Линда, не видел отчёт за март; конечно, мистер Томпсон, закончу к трём.

А голова была далеко.

На «Уэмбли». В Лондоне. Где третьего мая Алан Тейлор забьёт два гола и принесёт победу «Вест Хэму». К сожалению, уйти из этого офисного ада пока нельзя. Слишком хорошее прикрытие даёт этот планктонский островок. Стабильная зарплата, никаких вопросов, полная невидимость. Именно то, что нужно человеку, который не должен привлекать внимание к странному притоку средств.

— Миллер!

Голос Хэнсона — Гарольда Хэнсона, моего непосредственного начальника — прорезал офисный шум, как сирена.

Пятьдесят два года. Красное лицо гипертоника, мешки под глазами, галстук вечно набок. Каждый день ровно в одиннадцать он наливал себе виски из фляжки, спрятанной в нижнем ящике стола. К пяти вечера был уже прилично пьян. Все знали. Никто не говорил. Семидесятые.

— В мой кабинет. Живо.

С соседних столов — вздохи облегчения. Кто-то бросил мне вслед фальшиво-сочувственный взгляд. Мол, держись, приятель. Крысы радуются, что сегодня не их черёд.

Кабинет Хэнсона пах табаком, потом и застарелым перегаром. Он уже сидел за столом, побагровевший, с папкой в руках.

— Закрой дверь.

Закрыл.

— Это что, Миллер? — Папка полетела на стол. — Это, мать твою, что?

Полис Ковальски. Я помнил его — автострахование, стандартный случай. Всё было заполнено правильно.

— Дата, Миллер! Дата!

Посмотрел. В графе «дата осмотра» стояло «03.04.75» вместо «03.03.75». Одна цифра. Которая не играет ни какой роли. Опечатка, которая не несёт за собой никаких проблем.

— Ты хоть понимаешь, что из-за таких, как ты, эта компания теряет деньги? — Хэнсон привстал, упираясь кулаками в стол. Запах виски долетел даже сюда. — Я двадцать лет в этом бизнесе! Двадцать лет! И я не позволю какому-то сопляку...

Он продолжал орать. Слюна летела на полированную поверхность стола. Лицо наливалось багровым.

Я стоял и смотрел. Не на него. Сквозь него. В голове — пустота.

— ...и если я ещё раз увижу подобное, Миллер, клянусь богом...

— Вы правы, мистер Хэнсон.

Он осёкся. Моргнул. Явно ожидал оправданий, споров, может — слёз.

— Я допустил ошибку. Исправлю немедленно. Это больше не повторится.

Тишина. Хэнсон смотрел на меня, пытаясь понять подвох. Не нашёл.

— Ну... — Он откинулся в кресле, слегка растерянный. — Хорошо. Свободен. И чтоб к трём было на моём столе.

— Конечно, мистер Хэнсон.

Вышел. Закрыл дверь мягко, без хлопка. Вернулся к своему столу под любопытными взглядами коллег.

Линда из соседнего отдела одними губами спросила: «Всё нормально?»

Кивнул. Улыбнулся.

Два месяца назад — в прошлой жизни, в прошлом теле — я бы уже репетировал гневную речь об увольнении. Или, что вероятнее, придумывал, как незаметно плюнуть ему в кофе. Я был из тех, кто не умел глотать унижения молча.

Сейчас — просто отсидел разнос и вышел. Потому что у меня есть цель. А потому — не важно, чего хочет Хэнсон. Не важно, как он орёт. Не важно, какое дерьмо сваливает на меня. Пусть.

Образ серой мыши сейчас необходим. Незаметный клерк, который приходит вовремя, уходит вовремя, не высовывается, не спорит, не запоминается.

***

Полгода.

Сто восемьдесят два дня в чужом теле, в чужом мире, в чужой жизни.

Я сидел в своей комнатушке — той же самой, десять квадратных метров с видом на пожарную лестницу — и смотрел на цифры в блокноте. Сто три тысячи четыреста двенадцать долларов. Если быть точным.

Сто три тысячи.

В апреле у меня было тысяча двести. Заёмных. Я откинулся на спинку стула и засмеялся. Тихо, хрипло, с привкусом истерики. Потом замолчал. Посмотрел на свои руки.

Они тряслись.

Впрочем, они теперь тряслись постоянно.

Путь к этим деньгам не был прямой линией. Скорее — кардиограмма инфарктника: взлёты, падения, моменты, когда сердце останавливалось.

После «Уорриорз» был «Вест Хэм» — скучная ставка на фаворита, тысяча долларов прибыли. Потом — «Филадельфия Флайерз» во втором подряд Кубке Стэнли. «Лидс Юнайтед» в чемпионате Англии — и вот тут мир Марвел показал зубы.

«Лидс» проиграл.

В моей истории они взяли титул. Здесь — нет. То ли Говард Старк спонсировал «Дерби Каунти», то ли бабочка взмахнула крыльями где-то в Токио — не знаю. Факт остаётся фактом: я потерял восемь тысяч долларов за один вечер.

Восемь тысяч. Два месяца работы. Испарились, как утренний туман.

Я не спал трое суток после этого. Сидел в комнате, смотрел в стену и думал: а что, если всё — ложь? Что, если больше ничего не сбудется? Что, если я просто сумасшедший, который выдумал себе прошлую жизнь?

Потом взял себя в руки. Пересмотрел стратегию. Перепроверять — копать глубже. Искать отличия этого мира от моего. Обращать внимание на все мелочи. Особенно на главных инвесторов игр.

Система заработала.

Мухаммед Али вернул титул у Джо Фрейзера — я поставил на Али и взял неплохой куш. Артур Эш выиграл Уимблдон — первый темнокожий чемпион в истории, коэффициент был сладкий. «Цинциннати Редс» взяли Мировую серию — здесь история не подвела.

Были и проколы. «Бавария» в финале Кубка чемпионов — в моём мире они выиграли, здесь еле вытянули в дополнительное время, я чуть не поседел. Президентские праймериз — поставил на Рейгана против Форда, а Рейган снялся с гонки за месяц до съезда. Потерял двенадцать тысяч.

Но в целом — система работала.

Сто три тысячи. За полгода. С нуля.

Это — если не считать того, что осталось от моей психики.

Зеркало в ванной показывало незнакомца.

Нет, внешне Дэвид Миллер изменился к лучшему. Регулярные тренировки — теперь не двадцать, а семьдесят отжиманий — согнали жир и нарастили какое-то подобие мышц. Правильное питание убрало нездоровую бледность. Осанка выпрямилась. Даже волосы, кажется, перестали так активно выпадать — или это я себя успокаивал.

Но глаза.

Глаза смотрели из зеркала — и в них было что-то... неправильное. Затравленное. Как у зверя, который слишком долго бежит от охотников.

Я жил в постоянном стрессе. Каждая ставка — это русская рулетка. Каждый выход на улицу — это паранойя: не следят ли? не узнали ли? Каждую ночь — кошмары, в которых я просыпаюсь обратно в своём мире, в своём теле, с пониманием, что всё это было просто сном. Вздыхаю с облегчением и снова оказываюсь в этом теле. Или — хуже — кошмары, в которых меня находят. Вычисляют. Убивают за «нечестную игру».

Бессонница стала нормой. Три-четыре часа в сутки, урывками. Аппетит скакал: то не мог есть сутками, то сжирал всё, что попадалось под руку. Руки тряслись. По утрам подташнивало.

Я не знал, как это называется. Тревожное расстройство? Посттравматический синдром? Просто истощение? Не важно. Важно то, что я держался. Пока — держался.

«Счастливчик».

Так меня называли в букмекерских кругах Нью-Йорка.

Я узнал об этом не случайно. Зашёл в контору на Западной стороне — новый для меня район, тут ещё не ставил. Как обычно, первым делом начал слушать о чём шепчутся люди и услышал разговор двух типов у стойки:

— ...слышал про Счастливчика? Говорят, опять взял. «Редс» в серии, представляешь?

— Брешут. Никто не может столько угадывать подряд.

— Да не, реально. Фрэнки с Пятой авеню говорит, его парни пытались вычислить этого хрена — ничего. Как призрак. Приходит, ставит, исчезает.

— И что, никто его не видел?

— Видели. Говорят — обычный мужик. Ни рожи, ни кожи. В толпе потеряется за секунду.

Я допил кофе и вышел, стараясь не ускорять шаг.

«Ни рожи, ни кожи». Идеальная характеристика. Идеальная маскировка. Серая мышь наконец-то работала на меня.

Но проблема была в другом. Меня искали. Всё чаще я слышал эти шепотки, кто-то прощупывал почву, я физически ощущал как-то испытывает зависть к моим деньгам. А в этом городе зависть — опасная штука. Зачем завидовать, если можно поступить проще? Нож в тёмном переулке. Тело в Ист-Ривер. Никаких вопросов, никаких свидетелей. Полиция спишет на ограбление — если вообще станет разбираться.

Чёрт.

Я готовился к следующему этапу плана. Ставки — это шалость. Способ накопить стартовый капитал. Но ставками миллиардером не станешь. Чтобы по-настоящему подняться, нужны активы. Бизнес. Патенты. Компании.

В свободное время я изучал рынок. Газеты, журналы, биржевые сводки. Что нового. Что на что влияет. Где пересечения с моей историей — и где начинаются расхождения.

«Кока-Кола» — есть. «Форд» — есть. «Дженерал Электрик» — есть. «Макдоналдс» — есть, и растёт как на дрожжах. Большинство крупных игроков на месте, работают примерно так же, как в моём мире.

Но есть и отличия. И они — проблема.

«Старк Индастриз» — очевидно. Оборонка, энергетика, электроника. Говард Старк строит империю, которой в моей реальности просто не существовало. Половина рынка, на котором должны были взлететь другие компании, уже принадлежит ему. Гений, миллиардер, оборонный подрядчик. Его корпорация — монстр, который жрёт всё на своём пути. Технологии, стартапы, патенты — если что-то перспективное появляется на горизонте, люди Старка уже там.

«Ройс Энерджи» — нефтяной гигант, о котором я никогда не слышал. Судя по газетам, контролирует треть добычи на Аляске. В моей истории там доминировали другие игроки.

«Рэнд Корпорейшн» — не та RAND, что аналитический центр. Здесь это ещё и технологический конгломерат. Что-то связанное с Куньлунем? Я не очень хорошо разбирался в этой части вселенной, но название мелькало в финансовых разделах слишком часто, чтобы игнорировать.

«Траст Индастриз» — чудеса робототехники.

«Осборн Кемикал» — пока небольшая фармацевтическая компания, но я знал это имя. Норман Осборн. Зелёный Гоблин. Через десять-пятнадцать лет — один из богатейших людей Америки. Если вселенная следует комиксам.

Если.

Я отложил газету и потёр глаза.

Слишком много переменных. Слишком мало данных. Другие правила. Другие игроки. Другие возможности. Придётся действовать осторожно. Собирать информацию. Искать маркеры — события, которые подскажут, в какой именно версии вселенной я оказался.

Но кое-что должно было остаться. Не все гении попали в сети Старка. Не все идеи были украдены. Нужно просто копать глубже.

Мне нужны патенты. Старые — которые ещё не «выстрелили», но выстрелят в ближайшие годы. Новые — которые можно купить за копейки у изобретателей-одиночек, пока они не понимают, что держат в руках.

Для этого нужна компания. Официальная, зарегистрированная, с юридическим адресом и банковским счётом. Нельзя скупать патенты как частное лицо — слишком заметно. Слишком много вопросов.

Но сначала — ещё один скачок капитала. Последняя большая ставка, прежде чем уйти из игры навсегда. Октябрь семьдесят пятого. Мировая серия. «Цинциннати Редс» против «Бостон Ред Сокс».

В моём мире это была одна из величайших серий в истории бейсбола. Семь игр. Драма. Легенды. «Редс» победили.

Я проверил все данные, даже нанял людей для поиска недостающей информации. История повторится — я в этом уверен. Если нет...

Я посмотрел на свои трясущиеся руки. Если нет — придётся начинать заново. Но для начала...

Мне нужна была защита.

Сто три тысячи долларов — это много для клерка. Это мало для бизнесмена. И это ничто против тех, кто решит, что «Счастливчик» слишком много выигрывает.

Мне нужны люди. Крепкие, надёжные, умеющие держать язык за зубами. Не бандиты — от бандитов в итоге придётся откупаться или бежать. Нужны профессионалы, которые работают за деньги и уважают контракты.

И я знал, где таких искать.

Вьетнам закончился в апреле. Тысячи солдат возвращались домой — и обнаруживали, что дома их никто не ждёт. Работы нет. Уважения нет. Только косые взгляды, обвинения в военных преступлениях и кошмары по ночам.

Люди, обученные убивать. Люди, умеющие выживать. Люди, которым нечего терять.

Идеальный рекрутинговый пул.

Мне нужно было найти правильных ветеранов. Не сломленных — но достаточно отчаявшихся, чтобы принять работу от незнакомца. Не психопатов — но достаточно жёстких, чтобы защитить меня от любых угроз.

Я знал, где начать искать.

Бары для ветеранов на Нижнем Ист-Сайде. Приюты в Бронксе. Очереди за пособиями в офисах по делам ветеранов. Там — моя будущая армия.