Счастливчик

Я родился в Советском Союзе. В те годы, когда страна ещё была большой и могучей, когда в магазинах были очереди, а на столах — дефицит. Но моя семья об этом почти не знала.

Отец работал на крупном заводе, начальником цеха. Мама — инженером-конструктором в том же НИИ. По меркам тех лет мы были не просто обеспеченными — мы были элитой. Своя кооперативная квартира, машина, дача, куда мы выезжали каждое лето. В доме всегда пахло пирогами и свежим кофе, а по выходным приходили гости, играла музыка, и я, маленький, сидел под столом и слушал взрослые разговоры.

Меня звали Саша. Мне было семь лет, и я считал, что так будет всегда.

В тот вечер родители собирались на какое-то важное совещание. В ресторан, с важными людьми, с начальством. Мама надела своё любимое платье в горошек, отец — строгий костюм, от которого пахло одеколоном и табаком.

— Сашенька, — мама присела передо мной на корточки, поправила мне чёлку. — Мы ненадолго. Ты остаёшься за главного. Смотри тут, не балуйся. В холодильнике котлеты, в буфете печенье. Если что — звони тёте Зине, она придёт.

— Хорошо, мам, — сказал я, хотя на самом деле уже предвкушал вечер перед телевизором.

— Мы тебя любим, — отец потрепал меня по голове. — Веди себя хорошо.

— Хорошо, пап.

Они ушли. Я включил телевизор, налил себе компота, уселся на диван. Началась какая-то передача про животных, потом — концерт. Я задремал.

Разбудил меня телефонный звонок. Резкий, противный, разрывающий тишину.

Я поднял трубку. Женский голос, незнакомый, дрожащий:

— Мальчик... это Саша? Сашенька, миленький, не пугайся... твои родители... они попали в аварию.

Я не понял сначала.

— В какую аварию? Они где?

— В больнице, — голос сорвался. — Ты только держись... мама... мама погибла. А папа... его забрали.

Я положил трубку. Сел на пол. И долго сидел, глядя в одну точку, пока за окном не начало светать.

Суд был быстрым и страшным. Отца признали виновным — он был за рулём, он не справился с управлением. Десять лет тюрьмы. Я не верил, что это правда. Мой папа — хороший, добрый, он не мог никого убить. Тем более маму.

Перед тем как его увели, был один короткий момент.

Нас поставили рядом в коридоре суда. Отец в наручниках, осунувшийся, небритый, с красными глазами. Я стоял и смотрел на него, не понимая, что происходит.

— Саша, — сказал он тихо. — Держи.

Он резким движением снял с шеи медальон — тот самый, который носил всегда, сколько я себя помнил, и кинул мне. Я поймал. Металл был тёплым, гладким, с выгравированным узором.

— Этот медальон прине... — начал он, но тут конвоиры схватили его за плечи и потащили.

— Папа! — закричал я. — Папа, что?!

— Он принесёт тебе счастье! — успел крикнуть отец уже из-за двери. — Помни!

Дверь захлопнулась. Я остался один в пустом коридоре, сжимая в кулаке медальон.

Я не знал тогда, что это только начало.

После смерти мамы и ареста отца началось то, что я называю «великое переселение».

Родственники, которые раньше приезжали только на праздники, вдруг выстроились в очередь. Тёти, дяди, какие-то троюродные бабушки — все хотели меня опекать. На самом деле они хотели квартиру. И деньги. И всё, что осталось от родителей.

Система работала просто: меня передавали очередным родственникам, те писали заявление в опеку, получали разрешение и начинали жить на папины сбережения. Покупали импортный алкоголь, дорогие консервы, шмотки. А через месяц приезжала проверка, видела, что ребёнок живёт в условиях, далёких от нормальных, и меня забирали. Передавали следующим.

Я сменил пять семей за семь месяцев.

Помню дядю Витю, который пил каждый день и бил меня, если я громко дышу. Помню тётю Галю, которая запирала меня в чулане, когда приходили гости, чтоб не мешал. Помню бабу Шуру, которая воровала продукты из моего пайка и продавала их на рынке.

Я стал циником в семь лет. Я понял, что никому не нужен, кроме отца. А отец был далеко.

Медальон я носил на шее, под рубашкой, и никому не показывал. Он был единственным, что связывало меня с прошлой жизнью.

В конце концов меня отправили в детский дом. Интернат номер семь для трудных подростков, как официально называлось это место. Неофициально его называли «двадцаткой» — по номеру автобуса, который туда ходил.

Я слышал про этот детдом. Говорили, оттуда выходят только отморозки. Что там бьют, насилуют, заставляют воровать. Я боялся.

Но когда я приехал, всё оказалось иначе.

В первые же дни я узнал местный закон. Железный, незыблемый: если ты потерял родителей — тебе сочувствуют. Если ты потерял мать — ты автоматически становишься уважаемым человеком. А если твой отец в тюрьме, да ещё за такое — это вообще особая категория.

Я рассказал свою историю. Не всю, конечно, только главное: мама погибла, папа сидит, родственники — козлы. Меня слушали молча. А потом старшие подошли, пожали руку и сказали:

— Ты свой. Будешь с нами.

Так я оказался на вершине иерархии. Меня не трогали, меня защищали, со мной делились пайкой. Я был королём среди изгоев.

Каждый месяц ко мне приезжал отец. Свидание длилось час, мы сидели за стеклом, разговаривали через трубку. Он спрашивал, как дела, не обижают ли, хватает ли еды. Через своих людей, через вольных, он передавал мне передачи: конфеты, сгущёнку, тёплые носки. Один раз даже джинсы импортные, о которых я мечтал.

— Пап, а что за медальон? — спросил я как-то. — Зачем он?

Он улыбнулся. Устало, грустно.

— Придёт время, сынок, и ты поймёшь. Он принесёт тебе счастье. Ты только верь.

— Я верю, пап.

— И ещё, — добавил он. — Никому его не отдавай. Ни за что. Это наше, семейное.

Я кивнул и сжал медальон в кулаке.

Девять лет пролетели как один день. Я вырос, закончил школу, получил аттестат. Учился я неплохо — спасибо отцу, который всегда требовал, чтобы я не запускал учёбу. Но будущее рисовалось мрачным. Квартиры нет, денег нет, родственники всё разворовали. Отец скоро выйдет, но что ему делать на свободе? Без работы, без жилья, без перспектив?

В последний месяц перед выпуском к нам в детдом приехала комиссия. Мэр города, важный дядька в костюме, с золотыми часами и начищенными ботинками. Он ходил по коридорам, заглядывал в комнаты, кивал, что-то записывал в блокнот. Мы, выпускники, стояли в актовом зале и перешёптывались.

— Слышали? Он квартиру обещал разыграть, — сказал Колян, мой друг.

— Да ладно, — усмехнулся я. — Отмывает душу после коррупционного скандала. Помните, в новостях показывали?

— Ага, — кивнул Серёга. — Типа, заботится о сиротах. А сам, небось, на этом ещё заработает.

Мы не верили. Кто в нашей стране верит обещаниям?

Мэр поднялся на сцену, постучал по микрофону.

— Дорогие ребята! — начал он. — Я рад приветствовать вас в этот знаменательный день. Сегодня, в канун вашего выпуска, я хочу сделать вам подарок.

В зале зашумели.

— Пять счастливчиков, — продолжил мэр, — получат от города квартиры! Четыре однокомнатные и одна двухкомнатная! Розыгрыш состоится прямо сейчас!

Я даже не слушал. Шанс выиграть — один к двенадцати. А получить двухкомнатную — вообще мизер. Я стоял, крутил в руках медальон (привычка за эти годы) и думал о своём.

— ...и следующий номер! — донёсся голос мэра. — Номер семнадцать!

Я поднял голову. На сцене барабан с шариками крутился, выплюнув очередной номер.

— Семнадцатый, есть такой? — переспросил мэр.

Я посмотрел на свою грудь. На мне висел бумажный листок с номером, который нам выдали при входе. Семнадцать.

— Я, кажется, — сказал я, поднимая руку.

— Выходи, парень! — заулыбался мэр.

Я вышел на сцену, чувствуя, как дрожат колени. В зале захлопали. Кто-то свистнул, кто-то заорал: «Давай, Саня!»

— Как зовут? — спросил мэр.

— Александр.

— Ну что, Александр, готов узнать, что ты выиграл?

Я пожал плечами. Внутри всё переворачивалось.

Мэр залез рукой в барабан, вытащил ещё один шарик, развернул.

— Двухкомнатная квартира! — объявил он. — Поздравляю!

У меня подкосились ноги. Я схватился за стойку микрофона, чтобы не упасть. В голове билась одна мысль: «Медальон... это он... он сработал...»

Вечером того же дня я сидел в своей новой квартире на девятом этаже, смотрел в окно на огни города и сжимал в руке медальон.

— Спасибо, пап, — прошептал я. — Ты был прав.

С квартирой пришла и новая жизнь.

Я разместил объявление на бирже труда: ищу работу, образование среднее, готов учиться. Через час мне позвонили.

— Александр? — спросил уверенный мужской голос. — Это компания «Технопром». Мы ищем толковых ребят. Приходите завтра на собеседование.

Я пришёл. Меня взяли. Оформили за день, даже документы делать не пришлось — всё уже было готово. Я начал работать менеджером по продажам.

Дела пошли в гору. Я оказался способным, быстро учился, легко находил общий язык с клиентами. Через полгода меня повысили, через год я уже вёл свой отдел. Мы с начальниками ходили в бары, обсуждали планы, пили коньяк и смеялись над шутками. Я становился своим в этой среде.

Медальон всегда был со мной. Я носил его на шее и в трудные минуты сжимал в кулаке — и всё решалось.

Через пять лет старый директор ушёл на пенсию. Перед уходом он вызвал меня в кабинет.

— Саша, — сказал он. — Ты знаешь, я к тебе хорошо отношусь. Ты парень толковый, работящий. Я хочу, чтобы ты занял моё место.

— Я? — опешил я. — А как же остальные?

— Остальные — балласт, — отрезал он. — А ты — лидер. Решайся.

Я согласился. И стал директором компании. В тридцать лет.

Отец связался со мной через девять лет. Он постарел, поседел, сгорбился. Но глаза остались теми же — добрыми, любящими.

— Пап, — сказал я, обнимая его. — Ты свободен.

— Сынок, — прошептал он. — Я так ждал этого дня.

Я отвёз его в ту самую двухкомнатную квартиру, которую выиграл в детдоме. Оформил на него, сделал ремонт, купил мебель.

— Это тебе, пап. За всё.

Он заплакал. Впервые в жизни я видел, как плачет мой отец.

Я женился. Нашёл девушку — красавицу, умницу, добрую. Мы поженились, родили ребёнка. Мальчика, Сашу, в честь меня и деда.

Жизнь была прекрасна.

А потом случился тот вечер.

Мы собирались на корпоративную встречу. Жена надела красивое платье, я — костюм. Сын, семилетний Сашка, сидел на диване и смотрел мультики.

— Мы ненадолго, — сказал я ему, как когда-то мне говорила мама. — Ты за главного. В холодильнике котлеты, в буфете печенье. Если что — звони бабушке.

— Хорошо, пап, — ответил он, не отрываясь от телевизора.

Мы вышли. Сели в машину. Поехали.

И вдруг меня накрыло. Чувство дежавю — сильное, острое, до мурашек. Я видел это: тёмная улица, фары встречных машин, лицо жены, смотрящей в окно. Всё это уже было.

— Саша, ты чего? — спросила жена. — Бледный такой.

— Всё нормально, — ответил я, но сердце колотилось где-то в горле.

Я сжал медальон на шее. И в этот момент машину занесло. Лёд, колесо, столб — всё смешалось в один жуткий миг.

Удар.

Я открыл глаза. Машина смята, жена без сознания, кровь на стекле. А медальон... медальон вылетел из-под рубашки и висел в воздухе прямо перед моим лицом, будто его кто-то держал.

Я перевернул его. На обратной стороне, там, где раньше ничего не было, проступили слова:

«ПЕРЕДАЙ СЫНУ. УДАЧА ПОМОЖЕТ. И ПОГУБИТ.»

Я понял всё.

Это не просто медальон. Это проклятие. Или дар. Оно передаётся по наследству, от отца к сыну, и каждый раз забирает самое дорогое.

В тот вечер жена погибла. Меня признали виновным — как когда-то отца. Десять лет тюрьмы.

Перед тем как меня увели, я успел подойти к сыну. Он стоял в коридоре суда, маленький, испуганный, сжимая в руках игрушечного мишку.

— Саша, — сказал я тихо. — Держи.

Я снял медальон и надел ему на шею.

— Этот медальон принесёт тебе счастье, — сказал я. — Помни.

— Папа... — прошептал он.

— Я люблю тебя. Веди себя хорошо.

Конвоиры взяли меня под руки и повели к двери. Я обернулся. Сын стоял и смотрел на меня, сжимая медальон в кулаке.

Круг замкнулся.