Счастливое

Село Счастливое было ярким примером того, что укрепившиеся в народном сознании крылатые выражения и поговорки порой настолько же не соответствуют действительности, как и образ Кутузова, отчего-то изображаемый подавляющим большинством художников одноглазым. Наверное, первые жители-основатели – бежавшие в начале девятнадцатого века из Центральной России на Урал «политические», встретившиеся где-то по пути и сумевшие сбиться в одну ватажку, - всецело верили в то, что «телега» поедет ровно так, как ее назовешь. Возможно, так оно поначалу и было; по крайней мере, сумело же поселение, пусть с трудом, но разрастись из нескольких землянок до почти трех десятков домов и сплестись с «цивилизацией» - райцентром в сотне километров от Счастливого, - колдобистой дорогой, эдакой пуповиной, по которой пару раз в неделю пробиралась ржавая «буханка» потерявшего от сифилиса нос Степана, чтобы привезти жителям кое-какие продукты.

Однако с установлением советской власти что-то пошло не так: хоть к чему-то способная молодежь начала уезжать в города, оставляя в Счастливом стариков и менее амбициозных сверстников, считающих книги хорошей растопкой, а высшей степенью жизненного успеха – набитый самогонкой погреб. Со временем хранившие хоть сколько благообразный дух старики умерли, а вечно пьяный молодняк наплодил потомства, воспитанного матерным словом и твердым кулаком. Довольно скоро молодые счастливцы, в свою очередь, тоже начали давать приплод, показывая детям ту невзрачную, тоскливую и грубую жизнь, к которой привыкли и сами. Каждое новое поколение все больше отдалялось от своих праотцов, наполненных светлыми идеалами счастливой и свободной жизни для обычного человека, что в итоге привело к тому, что к моменту описываемых событий – только отгремела Олимпиада в Москве, - Счастливое являлось рассадником неудержимого пьянства и откровенной злобы к более успешным людям, будь то заезжие чужаки или даже собственные соседи.

Жили собственным хозяйством - даже у последнего забулдыги водилась кое-какая скотина. Питались, в основном, тем, что сами и вырастили: случилось богатое на урожай лето – все счастливы и радостны; а заморозило посадки в середине июля, либо сгнили корнеплоды от избытка дождей – всю зиму у счастливцев животы от голода бурчат, заставляя яриться друг на друга по любому поводу. Были, конечно, и зажиточные сельчане, однако крепкое состояние их держалось, как правило, недолго: раз за разом с ухватившими в этой беспросветной хмари за хвост птицу счастья случались различные беды, из которых самой безобидной было полное разорение.

На особицу от остальных держалась семья Власовых. Глава семейства, пятидесятилетний Егор - крепкий широкоплечий мужик, был из «пришлых», то есть из той небольшой доли жителей, кто оказался в Счастливом не с самого рождения, а в результате обстоятельств. Поговаривали, что эти самые обстоятельства были у Егора непростые: дескать, натворил он дел в «цивилизации», а потому надобно было ему схорониться, чтобы не угодить за решетку. Как бы то ни было, в селе он жил тихо, мирно, никогда не отказывал соседям в пусть небольшой, однако безвозмездной «материальной помощи», а оттого влился в незатейливый социум, пусть и был он человеком некомпанейским, ни с кем толком дружбы не водившим.

Жил Егор охотой. Он мастерски владел этим ценнейшим, в условиях таежной жизни, навыком. Он не только метко стрелял, но и отлично знал повадки животных, умея настигнуть подранка без, иной раз, вносящих сумятицу собак, каким-то шестым чувством определяя среди зарослей путь стремящегося найти укрытие животного. Это позволяло ему зарабатывать ровно столько, чтобы не считаться «буржуем», однако все же иметь все самое необходимое в достатке. Пусть и хотелось Егору, порой, чего-то большего, однако же вспоминая того же Ефимку Феоктистова, что нашел где-то древний курган с залежами изделий из золота и имел глупость перед кем-то из счастливцев об этом по пьяни похвастаться, решал, что уж лучше «не выделяться». Уж чересчур жестоко обошлись с «заделавшимся буржуем» Феоктистовым: засыпали мышьяка в колодец в его дворе, от воды из которого умерли его жена и дочка, а сам бедолага тронулся рассудком настолько, что перестал пить воду практически совсем – лишь когда совсем прижмет, то либо из грязной лужи полакает, словно пес, либо ледышку пососет. И свидетелей не найдешь: хоть и живут в узком кругу, однако как до злодеяния доходит, так все будто бы слепы враз оказываются.

Жена Егора - Евья, - так же как и он, родилась во множестве километров от Счастливого. Она была манси по национальности и жила первые двадцать лет своей жизни в верховьях реки, называемой ее народом Тагтом. На беду местных жителей, в окрестностях нашли залежи меди, после чего пение птиц и умиротворяющий шум леса сменился дребезжащим гулом извергающих черный дым огромных железных машин, ворочающих раскуроченные недра. Крупный комбинат не стал утруждать себя созданием резервуаров-отстойников, вместо этого сливая отравленную воду куда вздумается.

Ядовитые ручьи потекли по тайге, уничтожая все на своем пути. Дичь ушла из облысевшего леса - облетела не только листва, но и неприхотливые хвойные одеяния сползли с ветвей, будто в агонии начавших сплетаться меж собой в узлы, превратив стройные станы древних деревьев в уродливый вакорник. Исчезли ягоды и грибы; чудом пока еще остававшийся ягель вызывал смертельное отравление у вздумавших попробовать его разводимых манси оленями, а из родников, где местные привыкли набирать воду для питья, ныне вытекали коктейли из серной кислоты и тяжелых металлов.

Семья Евьи, как и все остальные жители павыла, была вынуждена сняться с насиженных мест и спуститься вниз по течению – туда, где воды Тагта, к тому моменту разбавленные притоками других рек, уже были не столь опасными. Новое поселение решили ставить поблизости от Счастливого. Это обстоятельство и свело ее, в конечном счете, с Егором Власовым.

Однажды поздней осенью, когда зима уже безбоязненно заявляет свои грядущие права на землю, покрывая ее слоем снега, во время очередного похода за дичью Егор услышал испуганный женский вскрик, а затем – злобный медвежий рев. Рванув в сторону шума с ружьем наперевес, Власов выскочил на поляну, где лежали перевернутые нарты с опрокинутыми товарами, предназначенными, судя по всему, для обмена в Счастливом – мороженое мясо, оленьи шкуры, обувь из камуса. Рядом с нартами захлебывался крупный олень с разорванным горлом, на сотрясающееся в судорогах тело которого была одета упряжь.

Держа под прицелом окрестные деревья, Егор пытался прикинуть, куда же бросился медведь, услышав приближение охотника, однако следов хозяина леса на поляне не было видно вообще – хотя отпечатков лап других животных здесь было вдоволь. Недоумевая, он уставился на вылезшую из-под нарт девушку в волчьей шкуре, чье лицо практически полностью скрывали разметавшиеся волосы, черные, как смоль.

-Куда ушел медведь? – спросил Егор напряженно, мельком успев отметить красоту незнакомки.

-Не было здесь медведя, - заявила та, тяжело дыша. –Был куль – лесной дух, принявший облик медведя и задравший моего любимого оленя. Куль оказался труслив: стоило тебе прибежать, как он растаял в воздухе.

Решив, что у девушки душевное потрясение, вызванное страхом и болью за любимого питомца, Егор не стал задавать лишних вопросов. Медведя действительно нигде не было видно – судя по всему, он уже имел знакомство с охотниками и знал, на что способен человек с оружием в руках. А потому, Егор и спасенная им девушка перевернули нарты, погрузили туда товары и покатили сани прочь, вдвоем впрявшись в упряжь. Так Егор и Евья познакомились, начали жить вместе, а уже через год у них появился сын Семен – единственный коренной, из семьи Власовых, счастливец.

***

Семен рос парнем добродушным, порядочным и, что было совсем уж неподходящим душевным качеством для села Счастливого – чересчур доверчивым. Доверчивость эта накладывалась на не в меру бурное воображение, что иной раз заставляло его видеть и слышать то, чего и не бывало никогда. Скажет отец в лесу, что кукушка своим размеренным речитативом человеческий срок отсчитывает, так Семка вдруг в ее квохтанье вполне разборчивую речь начинает различать: «Один, два, три…». Или, к примеру, проорет шатающийся в ночи Коля Протасов, чей мозг в белом пламени горит, что черти кругом его обступили и ходу не дают, так младший Власов и в углу своей спаленки начинает рогатого видеть.

Когда Семен вышел из того возраста, пока частые фантазии можно было объяснять незрелостью детского ума, стало понятно, что кроется в нем какой-то изъян. В иных, отличных от присущих жизни в местах, подобным Счастливому, условиях, это может был бы не изъян вовсе, а удивительная особенность, придающая личности своеобразный шарм, однако же в тайге это было поводом для, в лучшем случае, насмешки. Отец вину валил на мать, объясняя (в первую очередь себе), по его выражению, «фантомы» сына многочисленными рассказами матери о поверьях и мифах своего народа.

-Забила ему голову ерундой по самую макушку своими «историйками», и продолжаешь, - ворчал он, возвращаясь домой с охоты и заставая мать на кухне, рассказывающей сыну очередную легенду про создание мира людей из ила Мирового океана.

А Евья, как назло, мало того, что своевольна – мужу, если ей это не по душе, не повинуется, - так еще и знает такое количество «историек», что на целую энциклопедию хватит! Так что, когда Семка вошел в тот возраст, когда иные уже отцами (пусть по глупости, но все же) становятся, однако же все еще возвращался домой дрожащим от страха после рассказанных ребятами страшилок у костра, Егор плюнул на сына: пусть верит во что хочет, лишь бы только выполнял то, что отец по хозяйству делать требует.

И все бы ничего, прожил бы младший Власов в Счастливом до седых волос, пусть и заклейменный народной молвой как «шалый» - не он первый, не он последний, как говорится, - однако на свою беду сдружился с братьями Фимой и Матвеем Ерофеевыми, вместо того, чтобы держаться от них подальше и не верить ни одному их слову.

Никто не знал, сколько лет, на самом деле, братьям. Поговаривали, будто они жили в Счастливом еще в те времена, когда в сельском клубе-библиотеке, уже несколько лет как разобранным на дрова, хранились копии «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева, захваченные кем-то из отцов-основателей во время добровольной ссылки, прежде чем были отправлены в печь в качестве растопки неким «хозяйственным» сельчанином. По крайней мере, спроси любого из стариков – как давно помнишь Ерофеевых? – так услышишь, что еще во времена юности он знавал рыжих, как лисы, братьев. И пусть и выглядело это, для человека со стороны, фактом странным, однако для счастливцев было делом совершенно несущественным: ну выглядят Ерофеевы, от силы, лет на тридцать, в то время как их современники песком исходят, так и бог с ними – не особенно подобные заковырки хочется решать, когда живот от голода бурлит.

Такое положение дел вполне устраивало загадочных братьев, которые и сами, по правде говоря, не знали секретов своей долгоиграющей молодости. Чувствовали лишь, что пока в Счастливом унылая жизнь царит, так их тела словно власти времени не поддаются, а стоит лишь кому-то из счастливцев заметно счастливее стать, баланс гнетущего бытия нарушая, так сразу же и суставы их начинает прихватывать, да морщины враз появляются. Однако случись с не в меру удачливым соседом беда, да желательно пострашней, так Ерофеевы словно молодеют, вновь чувствуя себя отлично.

Сдружился же Семен с братьями (или, вернее, они с ним) во время одной из посиделок подле костра, что любила устраивать сельская молодежь теплыми летними вечерами после работ по хозяйству. Собирались здесь, обычно, те, кто в силу возраста предпочитал болтать с друзьями о всякой всячине да слушать различные байки, нежели обжиматься с подругами по темным углам. Приходили иногда, по старой памяти, и парни постарше, часто уже обросшие семейными заботами. Однако недолго посидев, уходили – пусть об этом никто и не говорил вслух, но перешагивая определенный рубеж, вчерашние мальчишки становились чужими в этом беззаботном кругу подле огня, чувствуя себя неуютно среди тех, кому еще только предстояло окунуться в череду нескончаемых забот.

В тот июльский вечер, когда младший Власов сдружился с братьями Ерофеевыми, компания из восьми ребят потягивала украденный четырнадцатилетним Антоном Елизарьевым отцовский самогон. Над неизменно разведенным костром, дым которого отпугивал надоедливого гнуса, перекатывался заливистый смех, звучала губная гармошка. Семен крепкий напиток не пил, вместо этого угрюмо глядя на ребят и ругая про себя Антона: было очевидно, что сегодня они не в том настроении, чтобы пытаться напугать друг друга страшными историями. Когда прогремел очередной взрыв смеха, вызванный особенно похабным анекдотом, слушать который Семену было особенно противно из-за картин, против воли создаваемых его жадным до «работы» воображением, он с досадой хлопнул по земле и начал вставать, намереваясь пойти домой.

-А ну, молодежь, подвинься! – резанул воздух высокий голос Фимы. –Двигайся, кому говорят!

-Угощай, чем есть! - вторил ему басом Матвей. –Не поверю, что насухую сидите!

Ребята начали торопливо прятать бутыль, не зная, чего ожидать от незваных гостей. Хоть и не ходило за братьями плохой репутации, ибо в преступных поступках никто и никогда их не замечал, однако все откуда-то знали: лишний раз лучше с ними не связываться. Было в Ерофеевых нечто такое, что заставляло других нутром чуять беду, что те приносили с собой. Может, дело было в их колючих глазах неопределенного цвета, остававшихся злыми даже тогда, когда рябые лица уродовала улыбка, выглядевшая на них также уместно, как на волчьей морде. Может, в их способности внезапно встречаться тем, кто о них невольно вспомнит: не раз бывало, что какой-нибудь задержавшийся в гостях счастливец идет домой зимним вечером, когда сонное солнце уже давно спряталось за горизонт, а на лавке перед его домом братья сидят, о чем-то тихо переговариваются.

-Ну-с, все косточки нам перемыли? – осклабившись, спросит Фима.

-О чем это вы? - смутится бедолага, а сам думает, что, возможно, мельком пьяный разговор и коснулся проклятых братьев.

-Не отпирайся, все знаем, - загудит луженой глоткой Матвей. –Соскучился, наверное? Так запускай в дом, стол накрывай и семью буди – пусть гостей встречают!

Мужик стоит, топчется на месте, не знает, что сказать: и отказать боится, и в дом заводить не хочет.

-Ну, коль в гости не пускаешь, так мы пойдем, - с притворным сожалением протянет Фима.

–Но знай – в следующий раз разрешения спрашивать не будем, - хлопнет по плечу Матвей.

Скроются во тьме, а мужик, даром что неверующий, истово перекрестится и даст зарок не пить никогда, чтобы не дай бог о Ерофеевых разговор не завести случайно.

Как бы то ни было, никто не хотел с ними дольше вынужденного поблизости оставаться, поэтому ребята, будто сговорившись, начали быстро расходиться, что-то бормоча про «поздний час». Пошел было домой и Семен, но тут Фима перегородил ему дорогу, расставив длинные ноги и сложив жилистые руки на груди.

-Погоди. У Матюхи историйка есть для тебя интересная, - развязно произнес он. –Не пожалеешь, обещаю!

-Да я, пожалуй, пойду… - неуверенно начал было Власов.

-А вдруг попадешься бирюку, у которого вместо лапы – толстая ветвь? Это волк, твоим отцом недавно подстреленный, только не животное это вовсе, а самый настоящий человек! Он, пока серой шкурой не обзавелся, старовером был, в скиту жил. Как-то раз скит этот настигли царские солдаты, да тут же почти всех убили; один только Прокопий бежал. Оказался он в тайге глухой, да встретил там духов лесных, которые ему зверем и предложили стать и жить столько, сколько ни один человек не живет. Прокопий недолго думая, согласился - как убили всех его близких, так он разочаровался в роде людском, желая подальше от жилищ человеческих новую жизнь начать.

Охотился он себе на зайцев да хомяков, да раз наткнулся на отца твоего, который в угодья Прокопия забрел: тот ему лапу отстрелил напрочь, однако Прокопий сумел убежать, укрыться. С тремя лапами сложно жизнь волчью вести, а потому, пока рана не затянулась, он нашел ветку потолще, да зубами ее прямо в обрубок приспособил. Теперь, может быть, он и не столь ловок, как прежде, однако жажда отомстить твоему отцу столько сил придает, сколько ни у одного медведя нет.

-Откуда вы об этом знаете? – изумленно прошептал Семен, перед глазами которого пронеслась целая череда картин.

-Ну, в общем-то, сам Прокопий-бирюк и рассказал, - натурально изображая смущение, сказал Матвей. –На днях я ему попался – думал кончилась жизнь моя, - но волчара согласился отпустить в обмен на то, что я ему на ваш дом указал…

-Да что же это! – задохнулся Семен. –Надо бежать, быстрее предупредить отца!

-Погодь, - остановил его Фима, схватив за плечи. –Есть еще кое-что…

-Прокопий сказал, что откажется от мести, если твой отец больше никогда не возьмет в руки оружие, - продолжил Матвей. –Так и сказал: «Пусть живет, но животных более не трогает!».

-Ох, не поверит отец мне, - потер лоб Семен. –Он живет охотой…

-Придется чем-нибудь другим жить начать, - крякнул Фима. –А способ твоего отца от охоты отворотить имеется: вот эту штучку ему в кружку насыпь, - он протянул стеклянный пузырек размером с мизинец, в котором находился сероватого цвета порошок, - у него от того зрение попортится – не ослепнет, но ружье больше верным другом не будет. Да, способ грубый, однако другого столь быстро и не сыскать – Прокопий уже, наверное, за вашими окнами следит, подходящего момента выжидая.

Семен колебался недолго. Для начала он решил попробовать убедить отца в опасности, грозящей их дому – падкий на «историйки» разум уже заставил его увидеть вместо бредущей по околице заблудившейся коровы, встреченной им на обратном пути, огромного волка, старающегося вызнать как можно больше про человеческое жилище. Однако Егор, ожидаемо, лишь отмахнулся от сына, разбудившего его среди ночи.

«Эх, бесполезно!» - в отчаянии думал Семен, нащупывая в кармане пузырек. «Видимо, придется советом Ерофеевых воспользоваться».

-А раз уж разбудил, то воды принеси – в горле пересохло! – скомандовал охрипшим со сна голосом отец.

Восприняв эту просьбу как знак свыше, Семен сходил за водой, насыпав в кружку сероватый порошок, который тут же и растворился без остатка. Отец, ничего не подозревая, выпил воду, лишь в конце проворчав что-то насчет «странного привкуса».

За завтраком он несколько раз начинал яростно тереть покрасневшие глаза и даже вставал из-за стола, чтобы промыть их с водой. Мать обеспокоенно глядела на супруга, в то время как Семен старательно делал вид, что ничего не замечает.

-Заболел, что ли? - пробурчал себе под нос Егор.

-Может, никуда не пойдешь? – положила ему на плечо руку Евья. –Один день отдохнешь – ничего страшного не случится.

-Еще чего! – с раздражением спихнул руку жены Власов. –Знаю я ваше племя: вам волю дай – так будете целыми днями на полатях лежать и в потолок плевать! – наскоро собравшись, он хлопнул дверью и был таков.

-И что это нашло на него? – изумилась мать. –Совсем на своей охоте помешался!

Семен лишь пожал плечами, уставившись в тарелку.

Отец вернулся из тайги лишь под самую ночь. К тому моменту усыпанное звездами небо затянуло тучами, отрезав землю от неверного света ночного светила. Евья сидела подле окна, что-то вязала. Семен же все вглядывался в темноту, стараясь различить силуэт огромного бирюка, у которого вместо одной из лап была толстая ветвь, молясь о том, чтобы средство Фимы Ерофеева все же сработало. Признаков чудовища видно не было, а потому Семен расслабился и сам не заметил, что его начало клонить в сон, как вдруг калитка в заборе распахнулась и в нее вошла огромная фигура, чей единственный глаз светился так же ярко, как небесная звезда.

-Мам, прячься! – вскочил он, бросившись к погребу и поднимая увесистую крышку, скрывающую ведущий вниз лаз.

-Что? – встрепенулась Евья, в свою очередь тоже начавшая клевать носом за вязанием.

-Там Прокопий!

-Какой еще… - начала было женщина, но тут дверь распахнулась и в нее ввалился осунувшийся отец, чей охотничий костюм был весь облеплен репейником. Добычи, против обычного, не было.

-Ох, припозднился ты, - облегченно произнесла Евья.

Ни слова не говоря, Егор не разуваясь прошел к погребу, бесцеремонно отодвинул замешкавшегося сына, сорвал с плеча ружье, от которого сильно пахло порохом, и в сердцах швырнул его в темный зев, словно желая убрать его как можно дальше от своих глаз.

-Все! – гаркнул он. –Не смогу я больше охотиться, на глаза плох стал! Только прицелюсь – перед глазами сумбурчики плыть начинают; с метра мажу! – и ушел в спальню.

С той поры сильно изменился Егор Власов. На широком, скуластом лице отросла косматая, тронутая сединой борода; глаза, прежде живые, горящие огнем, потухли, помутнели, стали ко всему равнодушны. Старший Власов ныне не в меру угрюм, молчалив – вечно в тяжелых думах пребывает прежде отличавшийся здоровым оптимизмом счастливец. Жизнь в селе тяготить начала, вдруг показалась скучной, постылой. Чтобы копейку на жизнь добыть, пришлось идти лес валить вместе с мужиками, работавшими на птичьих правах в полулегальной конторе, директор которой - проворовавшийся начальник одной из колоний по фамилии Овчаров, «по-хорошему» ушедший со службы, - мало того, что стремился по любому поводу работяг оштрафовать, так еще и грозился в болотине похоронить тех, кто вдруг решался начать просить компенсацию в случае увечья во время промысла.

А тут еще и Евья легкими начала маяться, нет-нет, да и кровью харкнет. Врача толкового на сотни километров вокруг днем с огнем не сыщешь, а тот, что в райцентре имеется, лекарства прописал такие, что только из-за границы можно получить за огромные деньги. Надо бы в город переезжать, да вот только для такого надо какими-то средствами обладать, а где же взять их в глухомани таежной? Хозяйство не продашь: в селе много домов пустующих - кто уж вздумает в Счастливом на свою беду поселиться, так забесплатно пристанище себе без особых проблем найдет. Долго думал Егор, как жизнь наладить; не одну ночь после изматывающего дня на делянке без сна промаялся. Идея же пришла оттуда, откуда он совершенно не ждал.

Как-то раз, во время короткого обеда, Егор услышал слова старого лесоруба Женьки Коростылева о том, что неплохо было бы найти некую священную для манси рощу, где растут деревья, «сучья которых могут трещать огнем всю ночь». Якобы, о подобном месте он слышал от кого-то из «лесных жителей».

«Понятно, что фантазии это все их дремучие – не существует подобного места» - отпив из фляжки, заявил Коростылев слушавшим его вполуха товарищам, не желавшим забивать себе голову чужими пустыми мечтаниями. «Однако, все же, неплохо было бы такую рощицу найти: представьте только, сколько желающих по дровишки оттуда найдется!».

Егора, который единственный из всех собравшихся возле небольшого костерка лесорубов слушал рассуждения Коростылева внимательно, словно обухом топора по голове ударили; весь день ходил как пришибленный, чем вызвал неудовольствие бригадира, пригрозившего штрафом. Он все удивлялся, как сам не смог додуматься до столь простого способа заработка.

«И вправду: то, что на свету лежит, менее всего заметно».

На следующий день сказавшись больным, он не вышел на промысел, рискуя остаться без работы. Родным заявил, будто по тайге соскучился так, что мочи терпеть нет; надо ему, дескать, хотя бы денек по урманам побродить, в себя прийти, от Счастливого с его людишками, опостылевшими, отдохнуть. Жена неладное почуяла, да смолчала: видела, что муж, как охотиться перестал, то сам не свой стал. Пусть и встревожило ее поведение Егора, да успокоила себя: уж пусть лучше по тайге шатается, нежели с Бахусом дружбу заводит, по примеру многих соседей.

Взял старший Власов с собой топор покрепче, припасов кое-каких – да в лес ушел. День не было его, два, три; родные переживают, тревогу бить думают: на дворе осень вовсю о своих правах заявляет, по ночам холодает так, что лужи тонким льдом сковывает, а отец хоть и опытный лесовик, однако же оделся не столь тепло. Евья к управляющему лесопилки наведалась, просит помочь поиски организовать – самые толковые мужики лесорубами трудятся. Тот – достойный своего начальника ухарь, - лишь фыркнул, да за дверь выставил: Власов лодырь и обманщик, дескать, работать не хочет, вот по лесам и прячется; а работяг порядочных отвлекать от промысла не будет, даже если и вправду беда случилась.

Думала уже Евья к безносому Степану идти, упрашивать до райцентра ее на своей «буханке» свозить, да к участковому обратиться, но тут пропавший сам объявился. Похудевший, шмыгающий носом от зябких ночей, проведенных на влажном мху, однако все же целый и невредимый.

-Задумал я думку одну: как нам немножко состояние свое поправить, - свалив возле зева печки охапку поленьев, выуженных из заплечного мешка, заявил старший Власов, отмахнувшись от объятий жены.

-И как же? - уставились на отца домашние.

-Помнишь, мы с тобой как-то на лыжах решили до твоих родителей пройтись, да я по пути ногу подвернул? - обратился к супруге старший Власов.

Прежде, пока родители Евьи еще были живы, супруги по зиме, когда это было сделать проще всего, часто посещали их, тропя глубокий снег на широких лыжах.

-Ты побежала за помощью, а чтобы я не замерз, наломала веток из лиственничной рощицы, возле которой это случилось… Еще тогда, несмотря на переживания, я заметил, что несколько тоненьких веточек пыхают огнем на протяжении нескольких часов – когда поблизости заскрипели полозья нарт твоих родителей, они все еще согревали меня, - продолжил отец. –Ты еще потом убеждала меня, что мне это все привиделось от холода и боли, однако я-то знал – и вчера убедился в этом воочию, - лиственницы тамошние, то ли из-за состава почвы, то ли из-за других обстоятельств, но столь необычным свойством действительно обладают.

-Только не говори, что ты нарубил это в Холат-во̄р сяхыл! – срываясь на мансийский язык, воскликнула в ужасе Евья, отбросив в сторону клубок шерсти, из которой собиралась было что-то связать.

-Даже если и там, то что такого? - удивился глава семейства. -Я специально проверил еще раз: один чурбан горит так, словно не знает, что ему положено сгорать! Только представь, сколько желающих на такие дрова будет! Понятно, в Счастливом с бедолагами нашими много не заработаешь, так я в райцентре продавать их буду!

-Не вздумай! - взвыла Евья, заломив руки. -Там не деревья стоят, но менквы – люди из лиственницы! Одно дело, если ты у них несколько веточек обломишь – даже и не заметят может, - и совсем другое – рубить их тела на куски! Терпеть не будут, шестипалую Яныг-экву на помощь позовут, а та загубит всех обидчиков, кто на ее угодьях разор чинили!

-Чушь какая, - обидно загоготал отец. -На дворе двадцать первый век, а что твои родители в сказки верили, что ты. Да еще и Семке голову пудришь – а он у нас и без того легковерный!

Женщина вспыхнула от злости и вылетела из комнаты прочь, громко хлопнув дверью. Из родительской спальни донеслись ее рыдания, перемежающиеся сильным грудным кашлем.

-Завтра в эту рощу пойдем, - не глядя на сына, заявил Егор Власов. –И не вздумай при мне даже разговоров об этих плесневелых поверьях заводить – вмиг в чувство крепкими подзатыльниками приведу!

Кивнул с покорным видом Семен, а сам глаза прячет, думает лихорадочно, как бы беду от семьи отвести: ему уже наяву видится, как они бредут с отцом по тайге, а к ним со всех сторон, стелясь по лесному ковру, тянутся узловатые ветви, намереваясь разорвать обидчиков. Дождался, пока измотанный после лесования отец спать ляжет и бегом на улицу – помощи у Ерофеевых просить.

На улице темень: небо затянуло толстым слоем грузных туч, словно даже бродяга месяц с его дальними родственниками звездами не хочет видеть того, что собирается сделать Семен. В некоторых домах свет горит, однако едва ли разгоняет непроглядье, которое будто бы и звуки заглушает, не давая возможности остановить, образумить Власова случайному прохожему-доброхоту, попадись тот вдруг навстречу. Тут еще и туман давай ползти со стороны реки, белесыми космами оплетая покорную землю, погребая в белоснежном саване все, до чего дотянется. Достал Семен фонарик, чтобы дорогу себе подсветить, да только включил его, как луч выхватил в пелене что-то огненно-рыжее.

-Куда бредешь во тьме, словно тать? – хлопнул по плечу Власова долговязый Фима Ерофеев, заставив подпрыгнуть того на месте и выронить от испуга фонарь.

-Слыхали мы, будто захотел твой отец деньжат подзаработать, счастливее стать, да нашу скромную обитель покинуть, – резко вынырнув откуда-то сбоку, недобрым голосом спросил невысокий, с бочкообразной фигурой Матвей, не давая опомниться растерянному Семену. –Так ли это?

-Да… Я, в общем-то, по этому поводу хотел помощи у вас просить, - неуверенно начал Семен.

-Ну говори тогда, с чем шел, - одновременно произнесли братья, разом посерьезнев.

Начав несколько сумбурно, сбивчиво, вскоре Семен взял в себя в руки и поведал о том, что отец нашел опасный для всей семьи способ разбогатеть. Рассказал он и о менквах, и о их заступнице - шестипалой ведьме. Упомянул даже свое видение, в котором к ним с отцом тянулись ветви пострадавших от их топоров людей-из-лиственницы.

-Да уж, - протянул Фима. –Слыхали мы подобные истории от стариков-лесорубов: есть, дескать, такие деревья, что мстить будут, затронь ты их топором. Они, якобы, и передвигаться по лесу могут, будто и не деревья вовсе, а живые существа – все сделают, чтобы обидчику отомстить.

-А твой отец, судя по всему, не на одно такое дерево наткнулся, а на целый сонм, - удрученно покачал головой Матвей. –Чудо, что он еще из той рощи выбраться смог, однако не думаю, что во второй раз такое с рук сойдет ему. А он еще и тебя тянет на погибель…

-Так что же делать мне?! – чуть ли не плача, воскликнул Семен. –Может вы его убедить попробуете?

-Батя твой – человек упертый, - махнул рукой Фима. –Уж что решил, так сделает, хоть сам черт ему мешать будет. Все счастливее стать пытается, никак угомониться не может, - добавил он, будто сам себе. –В общем, поможем мы тебе: за вами завтра увяжемся, ветками обвешаемся, да напугаем батю как следует. Ты только метки по пути нам оставляй – отец твой наверняка будет следы путать, чтобы рощу от посторонних оберечь.

-А вдруг не поможет? – засомневался Семен. –Мой отец-то, не из пугливых…

-А не поможет – так в следующий раз минполосу окопаем вокруг рощи, а саму ее сожжем, чтобы уж наверняка!

-Спасибо! – обрадовался Семен. –Уж не первое, так второе точно поможет! Век вам должен буду!

-Да брось, - лукаво улыбнулся Матвей. –Как не помочь соседу? Ты только про вешки не забудь…

2

Только показались первые лучи солнца над тайгой, как Егор едва ли не стащил с кровати сына, безуспешно попробовавшего сказаться больным. Наскоро перекусив (Семену пришлось буквально не жуя проглотить яичницу с куском хлеба и обжечь горло горячим кофе – отец пригрозил выбросить еду собаке, если Семен не управится за пять минут), Власовы вышли из дома, направившись в Холат-во̄р сяхыл – Мертвую рощу. В больших брезентовых рюкзаках, висящих за спиной, счастливцы тащили незатейливый инструмент – валочные топоры и пилы. Егор отказался от бензопил в пользу ручного инструмента по той причине, что не хотел привлечь шумом на свой Клондайк посторонних: рев пилы опытный таежник сразу распознает, а отдаленный стук топора можно и с дятлом спутать.

День еще только начинался, однако по всем признакам, он должен был быть отличным не только в плане погоды, но и в плане добычи: по чистому, ясному небу начинало свой ход по-осеннему яркое, однако уже не кусачее солнце, пронзительным светом поджигавшее одетый в золото лес; кругом весело щебетали птицы, словно радующиеся за нашедших свою удачу путников; и даже листва под ногами, казалось, хрустела по особенному, торжественно. Как-то разом рассеялись переживания Семена о менквах, и вся прошлая ночь с братьями Ерофеевыми, вынырнувшими откуда-то из тумана, теперь казалась мороком.

«Может, и прав отец, насчет того, что я слишком впечатлителен» - подумалось ему.

Он был готов уже выбросить из кармана остатки фольги, которую оставлял на ветках в качестве вешек с той поры, как они с отцом вошли в лес – посторонний человек и не обратит, небось, на них внимания, а братьям Ерофеевым эти знаки, лукаво поблескивающие среди лесной поросли, должны были подсказать правильный путь… Но тут вдруг отец резко свернул на едва видимую, волчью тропу, петлявшую меж выворотней и бурелома. Лес здесь был другой, грозный, всем своим видом показывающий людям, что здесь им не место.

Нависающие над головой Власовых ветви недавно поваленных бурей деревьев сцеплялись между собой в агонии, заставляя свет меркнуть. Под ногами захлюпал влажный мох, быстро распрямляющийся после человеческой ноги. Щебетанье беззаботных пташек сменилось размеренными и грозными окриками недружелюбного ворона. Среди уремы заметались сумрачные тени, вспугнутые присутствием непрошенных гостей. Порадовавшись, что само Провидение не дало ему наделать глупостей, Семен повесил на мертвые корни ближайшего выворотня кусочек фольги.

Наконец, выбравшись из чащобы, Власовы оказались на широкой прогалине, появившейся без видимых на то причин: ни ручейка, ни скальных выходов, привычных для подобных мест, - лишь роща плотно стоящих лиственниц в центре, от которой остальной лес словно отодвинулся, оставив вокруг лишь мелкую поросль.

-Дошли, - сбросив со спины рюкзак, тяжело дыша возвестил отец. –Передохнем чутка, и за работу примемся.

Сделав небольшой привал на прогалине, вскоре Власовы направились в рощицу, деревья которой, при приближении их, грузно зашевелили ветками, осыпая людей иголками желтой хвои, в то время как остальной лес стоял в безмолвии - ветерка, даже малейшего, не было. Переступая через вспученную мощными корнями землю, Власовы шли вглубь частокола лиственниц: отец старался уйти как можно глубже, чтобы не попасться на глаза случайному лесовику; не дай бог, узнают дельцы, наподобие Овчарова, про секрет этого места, так в считанные дни технику нагонят да наемных лесорубов, ни одной ветки чудодейственной после себя не оставив. Семен от страха дрожит, чудятся ему в дуплах лиственниц лики злобные, гневливо рты раскрывающие. Лишь на одно уповает – на помощь Ерофеевых, вешки для которых он все продолжал оставлять.

Наконец, дошли до места, показавшееся Егору достаточно укромным. Деревья здесь стояли уже не столь плотно, как по краям рощи, и было достаточно места для того, чтобы взмахнуть топором. Выбрал Егор лиственницу с половину человеческого обхвата – такую и свалить несложно, и поленьев можно нарубить достаточно толстых, - да говорит сыну:

-Вот ее и порубим. Доставай топоры!

Семен же взглянул на дерево и чуть не присел от страха: намеченная к рубке «жертва» вздыбила ветви, поводила ими из стороны в сторону, а затем сплела мертвой хваткой две свои самые толстые лапы, как будто показывая, что сделает со своим обидчиком, если не повезет ему попасть к ней в «руки». Отец не видит ничего этого, спиной стоит, а расскажи ему Семен об увиденном – так тот лишь презрительно рассмеется и даст подзатыльник сынку, пытаясь выбить из него «очередную историйку». А хоть бы и перед глазами Егора это произошло, он подобное игрой ветра объяснит, да примется рубить менква поперек пояса, подписывая себе и сыну смертный приговор. А потому, надеяться Семену остается лишь на братьев Ерофеевых, от которых ни слуху, ни духу, хотя самая пора им объявиться и выполнить обещание.

-Ну, что стоишь, как истукан? – нетерпеливо воскликнул отец. –Или хочешь темноты в тайге дождаться, когда ночная жизнь здесь начинается? Дело твое; я леса не боюсь, могу и в ночи здесь путь держать, а ведь ты будешь от каждого шороха из штанов выпрыгивать!

Семен как можно медленнее снял рюкзак с инструментом, а сам же в это время по сторонам глазами рыскал, надеясь Ерофеевых отыскать. Вот его обостренный под воздействием адреналина взгляд выхватил в кустарнике что-то, мелькнувшее огненно-рыжим; однако не успел он моргнуть, как видение пропало, будто и не было его никогда.

«Заблудились они, похоже» - с грустью подумал Семен. «А я уже начинаю видеть то, что хочу».

Отец вывалил инструмент на землю, один топор в руки взял, другой сыну вручил, и на лиственницу указал, красноречиво погрозив кулаком - будешь отлынивать, получишь, дескать.

-С обратной стороны руби!

Боязливо ссутулившись, каждое мгновение ожидая почувствовать на своей шее мертвую хватку лап-ветвей, Семен проследовал туда, куда указал отец, судорожно пытаясь сообразить, как же можно отговорить его от столь гиблого дела. Как назло, подходящие мысли в голову не лезли, а думалось лишь об одном: сразу ли их менкв убьет, или помучает ради забавы? И пощадит ли он Семена, если тот выбросит топор, не обращая внимания на ругань и оплеухи отца?

Удрученные мысли младшего Власова прервал какой-то шум с того места, где остался отец.

«Началось!» - мелькнуло в его воспаленном от тяжелых дум мозгу.

Выскочив из-за лиственницы, он увидел, как менкв – а разве могло быть кем-то иным человекоподобное существо, из тела которого тут и там торчали ветки с мягкой, слегка подернутой желтизной хвоей? – стоит над рухнувшим бесформенной кучей отцом, в голове которого зияет нанесенная чем-то тяжелым рана. Не догадывался Семен, чье воображение услужливо скрыло перед его взглядом недостатки, явно сквозившие в костюмах «монстров» - «кора» на их телах на поверку была обычной сермягой, а торчащие из карманов и рукавов ветви с мягкой хвоей, чуть подернутой налетом желтизны, совсем недавно обломили, - что перед ним один из тех, на чью помощь он так сильно надеялся. Ну и, конечно же, не подозревал он, что огретого булыжником отца через каких-то полчаса утопят в трясине, самого Семена при этом оставив в живых – чтобы было над кем похохотать лишний раз.

Семен хотел было броситься к отцу на помощь, невзирая на охвативший ужас, однако тут его голову пронзила сильная, резкая боль, мир вдруг задрожал, а спустя несколько мгновений выключился.

-Вырубил? – хрипло спросил стоявший над Егором Матвей Ерофеев. –Этого-то, - он указал на лежащего возле его ног человека, - я знатно приложил; кажись, кончился он уже.

-Ну, я хоть и не столь силен, но уж с таким хлюпиком справиться способен, - визгливо ответил Фима, пнув Семена. –Давай уже, хватит языками попусту молоть, нам до трясины еще тащиться!

***

Когда сознание Семена соизволило вернуться из только одному ему известных укромных мест на свое исконное место, тайгу окутала ночь. Откуда-то опять ползли туманы, стараясь сделать путь для припозднившегося путника еще более запутанным, морочным. На болотине, под тухлыми водами которого ныне покоится тело Егора Власова, стонет потревоженная выпь, к которой не идет сон после увиденного: ее маленькая головка не может понять, как можно поступать так гнусно, так противоестественно, как поступили с бедолагой двое сверкающих рыжиной незнакомцев.

Голову Семена прорезает вспышка боли, стоит только ему пошевелиться. Ему хотелось бы бесконечно лежать без движения в молочной пелене, но тут вдруг доходит: он в гиблой роще, а вокруг насупленные менквы, с каждым мгновением протягивающие свои лапы все ближе. А тут еще верховик кроны грузных старых деревьев заставил закачаться, заскрипеть затекшими ветвями, словно специально разжигая пожарище ужаса в голове Семена.

«Где же отец?!»

Не обращая внимания на боль, Семен вскочил на ноги и подбежал к тому месту, где в последний раз видел отца. Егора нигде не было видно; лишь валочный топор, беспризорно валявшийся рядом с намеченным к рубке деревом говорил о том, что с его хозяином случилась беда: старший Власов никогда не бросал инструмент где попало, с уважением относясь в вещам, без которых немыслима таежная жизнь.

«Менквы утащили! Надо за помощью бежать в село, пока и до меня не добрались!».

Тут верховик, злящийся на то, что нет у него возможности как следует пошалить, людей и животных с ног посбивать, крыши с человеческих жилищ посносить, вместо того вынужденный довольствоваться лишь зазевавшимися птицами в небе, да крепко стоящими на своих местах горами и сопками, что было сил ухватился невидимыми, но сильными пальцами за кроны деревьев, на свою беду вымахавших в вышину. Заскрипели, заурчали стволы древние, издавая похожие на злобный рев звуки. Тут бы и менее впечатлительному человеку не по себе стало, а Семену и подавно: толком не соображая, куда бежит, он рванул в лесной частокол, ветви которого крепко хлестали его по лицу, будто норовя выколоть глаза.

Когда вырвался, наконец, из рощи Власов, и думал было дух слегка перевести после лесного плена, опутывавшего со всех сторон беглеца, словно паутина букашку, в ближайшем кустарнике кто-то захлопал огромными крыльями и на чуждого обитателя ночной тайги уставился желтыми глазами. Вновь побежал Семен, силы которому придал новый виток ужаса: всюду мерещилась злобная нечисть, фигурировавшая в россказнях мальчишечьих у костра в Счастливом. Там Лешего громада в бледном свете небесного бродяги мелькнула, здесь полуразложившиеся навьи шатаются, превратившимися в лохмотья одеждами по лесному ковру шурша, а тут, вон, прямо под ногами, рогатые анчутки озорничают, пытаются за сапоги ухватить.

«Заплутал…» - обреченно осознал он. «Силы на исходе; еще чуть - и поймают, загубят».

Готово было уже сознание Семена спасительный для трепыхающегося из последних сил сердца кульбит исполнить, сверху вниз перевернуться, восприятие мира навсегда изменить, чтобы прежде страшное враз смешным стало, да только увидел Семен блеснувший осколок звезды в таежном мраке.

«Вешка!» - мелькнуло осознание в воспаленном мозгу.

Надежда придала сил: с удвоенной скоростью побежал Власов по верному пути в Счастливое.

***

С полтора десятка счастливцев прочесывали лес – искали следы сгинувшего Егора Власова. Директор лесопилки Овчаров, который взялся за жирный заказ на древесину и с трудом укладывался в сроки, остался глух к мольбам Евьи выделить поисковую команду, предложив ей поискать помощи в селе. Тем же лесорубам, кто вопреки запрету начальства решил все же помочь соседке, на денек-другой оставив работы, пригрозил немедленным увольнением без какого-либо расчета, мигом заставив передумать редких доброхотов. Вот и пришлось харкающей кровью женщине целое утро бегать по селу, стучаться во все двери, с трудом набрав невеликое количество добровольцев, согласившихся на сие предприятие только из-за смертельной скуки, когда уже начинаешь делать даже те дела, к которым твоя душа абсолютно не лежит - лишь бы рассеять душевную смурь.

В то же время Семен, ворвавшийся в дом прошлой ночью посреди «волчьего часа» растрепанный, с исцарапанным в кровь ветвями лицом, в лохмотьях, в которые превратилась его одежда, ныне сидел запершись в своей комнате, все еще не придя окончательно в себя. Сбивчиво, заикаясь, он рассказал встревоженной матери, мигом растерявшей остатки сна при виде истерзанного тайгой сына, о случившемся, что и заставило ее начать лихорадочно искать помощь.

Не совсем поверила она в рассказ сына: не могли так менквы грубо действовать, попадаясь людям на глаза – они скорее уж на спящего человека своего с трудом стоящего на трухлявых корнях соседа опрокинут, насмерть зашибив. Да и выглядели древолюди, по описанию Семена, совсем не так, как в легендах, услышанных Евьей в родной деревне от Хранительниц мудрости. Скорее уж, совершенно обычные люди, пусть и с темной душой, совершили зло в Мертвой роще, а Семену подробности дорисовало известное своей силой воображение.

Как бы то ни было, поисковая команда безуспешно бродила по лесу, пытаясь обнаружить следы Егора, пока один из ее членов не предложил сходить на болотину, где в прошлый раз утопил тело своей жены покойный Максимка Дружинин, в белом пламени восприняв ее за полудницу. И точно: спустя несколько минут поисков в мутной жиже под мрачные выкрики нервной выпи, в болотной зыби был найден утопленный Егор Власов, которому для весу на грудь злодеи положили тяжелый камень. Прибывший в эту глушь следователь для виду покивал головой с сосредоточенным лицом, поделал какие-то записи в блокноте, а сам довольнехонек, что в столь «удачном» месте тело нашли. Уже и рапорт об отсутствии признаков преступления, в котором ни слова о камне на груди мертвеца, мысленно составлен: мало ли в тайге народу в болотах тонет!

Евья, хоть и встретила известие о гибели мужа стойко, однако с тех пор хворать пуще прежнего стала, а как тело Егора спустили в могилу в сосновом гробу, так и вовсе вставать с кровати перестала, с каждым днем медленно, но верно становясь все хуже. Ее бы в город вывезти, врачу нормальному показать, а не тому, кто на домашней скотине учился, да на то средства нужны: безносый Степан свою ржавую «буханку» забесплатно в такую даль не погонит. Семен кое-какими случайными заработками перебивается – то нужник почистит, то за скотиной соседской поухаживает, - но того с трудом на жизнь хватает: чем ближе зима, тем ближе к заоблачным высям счастливцы, у которых урожай неплохой уродился, цены поднимают. Самая оплачиваемая работа так или иначе связана с тайгой – на той же лесопилке, к примеру, - однако Семен не то что заходить, он приближаться к лесу боится! Причем боится до мути в глазах: стоит среди зеленого моря тоненькой березке какой-нибудь колыхнуться от ветра, как Власову уже человеческое, несвойственное деревьям движение чудится.

А тут еще сповадился кто-то на лиственницах, что в самом селе растут, личины вырезать. Пусть и неумелой рукой кору древесную корежат, однако же в морочной сутемени, особенно когда октябрьский туман со стороны реки крадется, видятся Власову грозные лица менквов, с каждым днем подбирающихся все ближе к тому, кто дерзнул нарушить их покой. Он в постоянном ужасе и, чтобы хоть чуть ослабить душевную смуту, начал крепко выпивать.

Зато у Ерофеевых дела отлично складываются. Рубят себе Мертвую рощу и продают горящие по несколько часов дрова в райцентр по сумасшедшим ценам; от покупателей нет отбоя. От своих соседей они особенно не таятся: никто не рискнет сунуться к рыжим братьям, чтобы узнать секрет их делянки – даже Овчаров, немало в выручке потеряв, лишь зубами от злости скрежещет, однако же ничего из боязни к конкурентам не предпринимает.

Когда Еьве стало совсем плохо, Счастливое и окрестности мазнуло первым мокрым снегом, высыпавшимся из несколько дней мучавшихся в бесплодных потугах туч. Семен сидел у себя в комнате, листал какую-то книженцию, особенно не вникая в написанное: все его мысли крутились вокруг недавно возникшей идеи о том, чтобы влезть в дом разбогатевших Ерофеевых, украсть побольше, да рвануть прочь из Счастливого вместе с матерью куда-нибудь в город. Эта чуждая для прежнего Семена идея родилась, как и многие ее мрачные собратья, во хмелю, но, в отличие от остальных, не исчезла, когда сознание Власова стряхнуло с себя остатки опьянения. Вместо этого она прочно засела в подкорке, постоянно подзуживая своего несчастного обладателя совершить злодейство, с каждым днем все больше и больше представлявшееся ему избавлением от постоянного страха, который его постоянно преследовал в родной глухомани.

Сонное солнце только-только начало нехотя вылезать из-за горизонта, с трудом сумев пробить небесную хмарь, все еще носившую в себе снежный заряд, когда мать Семена вдруг громко застонала, заперхала, а затем забренчала колокольчиком, стоявшим возле ее кровати, призывая на помощь. Резко встрепенувшись, Семен скорее забежал в спальню к матери, обстановка которой больше подошла бы для дома какой-нибудь деревенской травницы: стены увешаны пучками различных высушенных трав, на подоконнике в прямоугольном вазоне растет сфагнум, а в углу, куда не попадает свет, доходит до кондиции грибной отвар.

-Чую, вот-вот умру я, - по-простому сказала лежащая в кровати исхудавшая Евья, весь подбородок которой был залит темной кровью. –Об одном прошу: как похоронишь меня, так сразу езжай отсюда; гиблое это наше Счастливое…

-Да что ты, я сейчас до Конькова добегу, заставлю довезти тебя до больницы, ты только потерпи! – выпалил Семен и рванул на улицу, не обращая внимания на слабый окрик матери.

Понесся Власов сквозь Счастливое, не обращая внимания на брызги грязи, радостно облеплявшей его одежду до пояса. Навстречу прошли заухмылявшиеся при виде него Ерофеевы, направлявшиеся на свою делянку, корчевать Мертвую рощу. Наконец, показался впереди двухэтажный, покосившийся дом Степана, одно из окон которого было затянуто прозрачной пленкой заместо разбитого в пьяном угаре стекла. В обнесенном щербатым забором дворе Степан ковырял своего железного коня, полностью скрывшись под машиной – только ноги торчали.

-Заводи свою колымагу, - вскричал Семен, залетая во двор. –Мать надо в больницу везти!

Нехотя, из-под УАЗика вылез безносый мужик, в заляпанном маслом бушлате.

-Бесплатно не повезу, - буркнул он, сплюнув в сторону. –Я тебе не благотворитель какой.

-Заплачу я, заплачу! – взревел Власов. –Будут у меня деньги!

-Мне сразу надо, - прищурился сифилитик. –Заправляться в обратный путь на что буду?

-А не повезешь, - Семен подскочил и схватил за грудки несговорчивого водителя, - я твой дом в ночи подожгу, двери и окна заложив – заживо поджаришься! - брызжа слюной, прошипел он.

-Тише, тише, - струхнул Степан, увидев блеск безумия в глазах прежде тихого и безобидного счастливца. –Свожу, так и быть, но коли обсохнем на обратном пути – сам будешь толкать до дома…

Ободренный, Семен побежал домой, ругая себя за то, что раньше был столь нерешителен и не смог заставить Конькова помочь матери, когда ей было еще не столь плохо. Ругал он себя и за то, что раньше не ограбил Ерофеевых.

«Они ведь, похоже, в Мертвой роще хозяйничают» - мелькнула догадка в его голове. «Будто и не боятся менков, хотя и сами про них мне рассказывали; так может и бирюка трехлапого не существует?»

Влетел он домой, чуть дверь из косяка не вышибив, забежал к матери, а та мертва уже: глаза закрыты, грудь неподвижна, лицо заострилось, приняв умиротворенное выражение. В комнате стояла непривычная тишина, не прерываемая натужным дыханием, поэтому Семен вздрогнул, когда совсем рядом взревел мотор «буханки», заехавшей на улицу, где стоял дом Власовых.

***

Семен прятался в ковре опавших листьев, посреди Мертвой рощи, наблюдая за двумя менквами, зачем-то корчевавшими другие деревья неизвестно где взятыми пилами да колунами, которыми залихватски орудовали торчащими по бокам от ствола ветвями, игравшими роль рук. На нем один из охотничьих костюмов отца, найденных в дальнем углу погреба: комбинезон цвета пожухлой травы с вшитыми, для лучшей маскировки, кленовыми листьями, надежно утаивает человека от посторонних взглядов, будь то зверя или чудовища. В правой руке сжимает небольшой топорик с дубовой рукоятью, которую венчает стальная голова с острейшим лезвием. Если бы день стоял солнечный, то по отблеску наточенного металла в лесной опади можно было бы заподозрить, что на вырубленной Ерофеевыми таежной проплешине вот-вот произойдет что-то страшное; однако день стоял сумрачный, либо же солнце не желало становиться зрителем готовящихся событий, а потому ничто не выдавало полного решимости пустить оружие в дело Семена.

Пока он лежал в укрытии, то раз за разом прокручивал в голове детали странной встречи, случившейся утром на сельском кладбище. Там, стоило гробу с Евьей опуститься в неглубокую могилу, а многочисленным посетителям (пришедшим скорее от безделья, чем от желания проститься с усопшей) разойтись, к одиноко стоящему под начавшейся моросью Власову подошла старуха в рваных одеждах, держа в руках, на которых было по шесть пальцев, ладно сделанный топор.

«Я Хранительница мудрости из деревни, где родилась твоя мать» - прошамкала она. «Знаю, что погибли твои родители из-за злобных менквов, что к людям огромную ненависть испытывают. Я тебе помогу отомстить: этот топор позволяет рассеивать морок, отличать обычные деревья от созданных злобным богом монстров. Затаись в Мертвой роще, а как заметишь их, то руби не думая!»

Семен недоуменно смотрел на старуху, подернутые мутной пеленой глаза которой пронизывали его насквозь.

«Там Ерофеевы хозяйничают давно, и никто не тронул их…» - неуверенно начал он.

«Тронут скоро, коли не разобраться с чудищами! Мало тебе отца с матерью, хочешь и других погубить своей нерешительностью?» - начала яриться шестипалая. «Ну так и продолжай каждого дерева бояться, позволяя страху сжимать тебе глотку; этот товарищ хапуга известный – скоро до того тебя дожмет, что от стен шарахаться начнешь!»

Последнее оказалось весомым аргументом. Прежде любивший всем нутром жизнь даже в таком несчастливом месте, как Счастливое, Семен и сам уже не раз ловил себя на мысли о петле: постоянный страх медленно, но верно сводил его с ума.

«Давай!» - он чуть не вырвал топор из рук представившейся Хранительницей мудрости старухи и быстро пошел домой готовиться к мести, на ходу бросив слова благодарности.

Ерофеевых, на их счастье, не было на делянке – то ли продавали свои чудные дрова, то ли просто решили отдохнуть денек-другой. Видимо, потому и не таились древолюди, думая, что находятся одни. Семен дождался, пока менквы присядут отдохнуть на корягу, переговариваясь-шелестя ветвями, и медленно начал подползать к ним, стараясь как можно меньше шуметь. Как будто что-то предчувствуя, откуда-то налетело воронье, усеяв пеньки и окрестные деревья; некоторые начали грай, ругаясь с сородичами в попытке выгадать себе место с обзором получше. Их карканье скрыло шелест лесной подстилки, когда Власов встал и, с топором в руке, подошел сзади к удивленным поведением птицами монстрам.

Прицелившись получше, он нанес мощный удар в голову-верхушку сидящего по правую сторону существа – оно было повыше и потоньше своего сородича. Раздался чавкающий звук, совсем не похожий на те, что обычно издает древесная плоть, стоит в нее вогнать топор; затем верхушка раскололась на две части словно арбуз, обнажив при этом окруженную разрубленной заболонью склизкую сердцевину. Покрытый с ног до головы древесным соком, отчего-то сильно пахнущим железом, Семен молниеносно повернулся к второму монстру, резная личина которого искривилась в крайнем изумлении. Тот попытался было отскочить в сторону – из-за маневра жертвы, удар Семена пошел по нисходящей траектории и с тем же влажным звуком вонзился в середину тулова, заставив менква согнуться пополам, а затем рухнуть вперед, сотрясаясь в судорогах.

-Жив, еще? – тяжело дыша, спросил Власов сложившего руки-ветви в некоем подобии умоляющего жеста монстра, попытавшегося что-то сказать на своем шелестящем языке. –Ну, тебе же хуже!

Следующими ударами Власов обрубил корни трепыхавшемуся в агонии менкву, под которым образовалась лужа зеленоватого древесного сока. Войдя в какой-то чуждый прежнему Семену раж, он от всей души понадеялся, что монстр как можно дольше не будет умирать от нанесенных ран, что даст ему возможность причинить врагу еще больше страданий. Он уже собрался было начать стесывать кору с человека из лиственницы, когда понял, что его резная личина безжизненна – рот раскрыт в захлебнувшемся крике, а глаза смотрят в бесконечность.

Вытерев лицо внутренней стороной рукава, Семен выронил из дрожащих от нервного и физического напряжения рук топор, который все еще сжимал. Вмиг детали, привнесенные им в картину, развернувшуюся на топорщащейся пеньками поляне, разом изменились: вместо покореженных менквов лежали порубленные, окровавленные останки Ерофеевых.

-Это неправда, неправда, неправда! – выкрикивая, словно молитву, Власов подхватил с земли топор.

Разом все вернулось в прежний вид. Ерофеевы либо заключали очередную выгодную сделку с выстраивающимися в очередь покупателями, либо отдыхали в своем обновленном и разросшемся доме; а на делянке лежали низвергнутые Власовым чудовища.

«Морок шлют, даже после смерти» - решил он. «Надо бы и в родное село с топориком наведаться, кто знает, сколько там чудищ прячется, виденицу на остальных насылая?».

Раскидав обрубленные ветви менквов по поляне для острастки лесной нечисти, Семен направился в Счастливое.

***

Прошел не один год с того момента, как сгинули бесследно Ерофеевы. Поговаривали, будто их разорвал медведь, решивший перед зимней спячкой несколько разнообразить свой рацион. Впрочем, никто особенно не расстроился и поисков пропавших братьев не устраивал.

Продолжало Счастливое жить своим особенным порядком, нет-нет да и встречающимся в глухих таежных селениях, где на душе у жителей беспросветная хмарь от тяжелой и несправедливой доли. Те несчастные сельчане, что на свою беду становились чуть счастливее, сумев найти способ улучшить жизнь в этом гиблом месте, неизбежно привлекали внимание ставшего похожим на жердяя исхудавшего и померзевшего Семена, то и дело рыскавшего по окрестностям в лохмотьях, в которые превратилась его одежда. Присмотрится издалека к «буржуям» Власов как следует и замечает: как-то странно те двигаются, словно не ноги у них, а корни, да и голоса – не человеческая речь, но шепот листвы. А взяв в руки рассеивающий морок топорик, неизменно висящий на петле под оборванным пальтишком, Семен видит, что вместо какого-нибудь Ивана Ивановича Колыванова по двору бродит самый настоящий менкв, грозно потрясая узловатыми ветвями. Пойдет древочеловек за водой на речку или скотину покормить в хлеву задумает, а Власов уже тут как тут: топором верхушку надвое рассечет, на мелкие полешки монстра порубит так, чтобы следов не осталось, затем в мешок изнутри пленкой выложенный погрузит, да по Мертвой роще раскидает, чтобы другим неповадно было.

Однако несмотря на бродящего в округе неуловимого душегуба, прозванного в селе Лешим, уехать прочь желающих с огнем не сыщешь. Во-первых, для переезда деньги нужны, которые у местных не водятся; во-вторых, пусть худое, но свое хозяйство, вырванное у тайги в тяжелой борьбе, покидать не хочется. К тому же, почти каждый сельчанин знает закон жизни в Счастливом, помогающий избегать неприятностей: не становиться счастливым.