Счастливых Новых Звёзд!

Хаймо, согнув широкие плечи, опустил над собой тяжёлую дубовую крышку люка и принялся спускаться в подвал как раз тогда, когда ночное небо над горами загудело, и первая звезда, сорвавшись, полетела вниз.

Вся семья уже была в сборе — две седых головы и две золотых, мать с бабушкой и братья. Озарённые пламенем свечей лица обернулись к нему с тревогой и облегчением: успел.

— Где бродил? — взялась распекать его мать. — В такой день рук не хватает, а он...

— Я же загнал овец.

Овцы, сбившись в кучу тут же в углу, слушали разговор, и глаза их горели звёздами.

— И что, по-твоему, на этом дела кончились? А сундуки, а бабушкина посуда, а всё остальное? Я ждала тебя, чтобы спустить большое зеркало, а ты, беспутный, где-то завеялся. Так оно и осталось там, наверху, и если что-то случится...

— Да что случится? — подал голос Поуль, старший из братьев, не поднимая глаз. Он вырезал из кожи подмётку.

— Если что-то случится, это, Хаймо, будет твоя вина! Так и знай: твоя!

— Да что случится-то, — опять вставил Поуль. — Звёзды никогда не попадали в наш дом. Вот, слышишь?

Гул где-то в стороне нарастал. Раздался далёкий грохот. Все замерли и прислушались.

— Упала на западном склоне...

Бабушка, раскачиваясь, забормотала:

— Добрые звёзды, светлые звёзды, ясные звёзды...

Пальцы её перебирали узелки на нити. Она повидала много Последних Ночей года. Переживёт эти — завяжет ещё узелок. Они все завяжут по узелку, каждый на своей нити.

— Разве ты не знала, когда настанут Последние Ночи? — с растущей досадой спросил Хаймо. — Разве не я всю неделю предлагал тебе снести зеркало вниз, так чья вина, что ты отказывалась? Хотела глядеться в него до последнего дня — уж как-то прожила бы без зеркала!

Поднявшись из-за прялки, мать встала перед ним, остроносая, маленькая, с седыми косами. Упёрла руки в бока.

— Умный какой! Не дорос ещё матери указывать. И отчего ты не взял с собой никакой работы? Мать-Звезда посмотрит, увидит, что ты бестолковый — к чему такому ещё год жизни?

— Мать-Звезда не приходит ночью. Как она увидит, как узнает?

— Уж узнает!

— Так почему ты опоздал? — спросил Поуль, на этот раз поднимая взгляд. — Где болтался?

Хаймо угрюмо промолчал. Он прошёл в самый тёмный угол, к двери, выходящей на горную дорогу, где сквозило холодком уходящего лета, и уселся там.

Даниль, их младший брат, бросил толочь золото для краски и ехидно усмехнулся.

— Я знаю, — сказал он. — Это Ивонка его разыграла, велела ждать на окраине у старого дуба и не пришла. Он совсем поглупел от любви, а она только смеётся. Зачем ей такой — здоровенный, неуклюжий? Ладно бы кузнецом был, а то пастух. Все знают, она уже сговорилась с Гунсом-музыкантом, они оставят свои следы на первом снегу.

— Может, в этом году не будет снега! — выкрикнул Хаймо.

— Когда это у нас не выпадал...

Тут в небе загудело. Гул приближался и скоро стал почти невыносимым.

— Это не к нам, — успел с сомнением сказать Поуль. Его голос был едва слышен.

Раздался грохот, приглушённый толстой скальной породой, с потолка посыпалась пыль и каменная крошка.

— Зеркало, моё зеркало! — запричитала мать, всплеснув руками.

Бабушка принялась громко повторять, раскачиваясь:

— Ясные звёзды, светлые звёзды...

Поутру они вышли наружу. Не через люк, потому что его завалило, а через дверь, в которую загоняли овец. Обошли по дороге, посмотрели на дом: крыша пробита. Осторожно заглянули. Посреди разгрома, в пыли, в деревянных обломках лежала мёртвая звезда с отбитым лучом.

Проклятое зеркало, конечно, пошло трещинами. Тяжёлое, в бронзовой раме, оно накренилось над пробитыми досками пола. Мать обняла его, как человека, и заголосила:

— Ох, нет, нет, да за что же нам это? Ведь ему почти сотня лет! Как же это мы его не сберегли? Если б ты не ушёл, Хаймо, если б только ты не бросил нас одних справляться, мы бы успели!

Опустив глаза, Хаймо увидел в кривом осколке на полу своё лицо.

Сошлись соседи. Среди них была Ивонка под руку с Гунсом. Хаймо поглядел на них, послушал, как мать жалуется людям, виня его, непутёвого сына, и отошёл на шаг, на два — никто не заметил, — и ещё на шаг...

И в досаде ушёл вниз с горы, туда, где тропа терялась в тумане, туда, где в долине по вечерам зажигались огни. Никто никогда туда не ходил. Там, все это знали, бродят мертвецы, и живым среди них не место.

Но у Хаймо болело в груди, и он уже ничего не страшился.

Он спустился, сбив ноги, и к вечеру дошёл до города, окружённого рекой. Туман стелился, курчавясь, и временами совсем прятал воду. По медленным волнам плыли золотые цветы-звёзды с горящими свечами в сердцевинах.

Перейдя мост, Хаймо услышал пение и смех. Из тумана вынырнули танцоры, подхватили его под руки, веселясь, повлекли за собой — все странно одетые, в очках-звёздах, с длинными жёлтыми носами из свёрнутой конусом бумаги. Их руки были тёплыми, а не как у мертвецов, а волосы — чёрными, как пятая Последняя Ночь, когда в небе не остаётся ни огня. Хаймо возвышался над ними. Он попытался освободиться. Весёлые танцоры посмотрели на его светлые волосы, перехваченные золотой нитью, на кожаные сапоги, не похожие на их остроносые башмаки, и разомкнули руки. Он выпал из танца, и круг сомкнулся за ним и поплыл дальше, уходя в туман.

Хаймо пошёл, не видя дороги, лишь чувствуя её под ногами. На столбах зажигались огни, окружённые ореолами света. В этом городе стояли каменные дома с черепичными крышами, до того причудливо изогнутыми по краям, что казалось, будто серый туман стекал по ним, клубясь, да так и застыл. Откуда-то всё время доносились голоса и пение. Хаймо вертел головой, стараясь получше всё разглядеть.

Мимо него, задев плечом и с удивлением обернувшись, пробежали двое.

— Что же ты мешкаешь? — крикнули они. — Ведь уже темнеет. На площадь! На площадь!

Он поспешил за ними.

На площади кипело веселье. Хаймо, кажется, один был без маски, а оттого не решался подходить к столам и лишь смотрел издалека. Люди его сторонились.

Какая-то девушка, осмелев, подошла и велела ему наклониться. Хаймо послушал. Девушка приложила к его лицу бумажный нос, попросила держать и осторожно завязала верёвочки на затылке. У неё были тонкие, белые, как снег, пальцы, тёмные синие глаза и румяные щёки. В ушах покачивались серьги-звёзды.

— Откуда ты? — спросила она. — С юга долины? Наверное, ты из тех, кто плавает на высоких кораблях к островам, затерянным в море, ищет клады и ловит небесных рыб? Ты одет в золото, я ещё такого не видела.

— Я простой пастух. Гоняю овец по склонам Горы, стараясь найти для них золотую траву. Мать чешет их шерсть, прядёт, ткёт и шьёт нам одежду, — сказал Хаймо и потянулся снять с девушки маску. Ему захотелось получше разглядеть её лицо.

— Ты говоришь о Горе-над-Долиной? — рассмеялась она. — Ты сказочник!

И, привстав на носки, поцеловала его в щёку. А потом сняла очки, сунула ему в руку и исчезла в толпе — так быстро, что Хаймо, желая её задержать, поймал лишь пустоту. Её лицо всё стояло у него перед глазами, смеющееся, белое, с острым жёлтым бумажным носом, чуть съехавшим набок. Он запомнил ещё, как колыхнулась чёрная волна волос, в которые тоже были вплетены звёзды.

Хаймо надел её очки и пошёл к столам.

— Счастливых Новых Звёзд! — желали ему слева и справа. — Счастливых Новых Звёзд!

— Как же я люблю этот праздник!

— Такое чудо...

— Скорее, скорее! Волшебник уже тут! Сейчас Валентэн будет сбивать старые звёзды!

Хаймо взял из чьих-то рук кружку черничного пива, украшенного глазастыми ягодами и хвойной веточкой, и пошёл за всеми к помосту.

Темноволосый волшебник в расшитой звёздами мантии, в таких же, как у всех, очках и с накладным носом, приветствовал людей, подняв ладонь. На концах его пальцев блестели длинные золотые конусы.

— Старые звёзды к концу года совсем потускнели и скоро умрут, — сказал он. — Собьём их, чтобы на их месте выросли новые!

Он поднял синюю трубу и, прицелившись по звезде, выпустил длинный луч. Звезда сорвалась и упала.

Площадь возликовала.

— Желание, желание! Загадывайте, все загадывайте! В эту ночь непременно сбудется!

Ещё один луч вырвался из трубы, которую Валентэн упирал в плечо, и ещё одна звезда покатилась вниз, в горы, где был дом Хаймо.

Дрожа от ярости, Хаймо дождался, когда ночной праздник пойдёт на убыль. Наконец песни и смех умолкли. Люди начали разбредаться. Уставший Валентэн спустился с помоста и сел за неприбранный стол, прихлёбывая пиво. Свою волшебную трубу он положил в стороне. Хаймо, неслышно подойдя в кожаных сапогах, взял её и направил ему в спину.

— Поднимайся, — велел он звенящим от злости голосом. — Ты пойдёшь со мной.

Волшебник посмотрел на него и не стал возражать. Сперва он допил своё пиво, а потом поднялся.

Хаймо провёл его по тихим окраинам, а после через мост и дальше. Они поднимались всё выше в белом тумане, и город с рекой, если обернуться, стал уже совсем не виден, будто его и вовсе не существовало.

— Осторожнее, мальчик, — сказал Валентэн, оступившись и тяжело дыша. — Не то, пожалуй, ты проделаешь во мне дыру.

— Ещё как проделаю, — пригрозил Хаймо, подталкивая волшебника в спину трубой. — Топай!

Там, где кончался туман, они посидели на камне. Валентэн снял маску, и стало видно, какое у него утомлённое, белое, горбоносое лицо. Волшебник был ещё не стар, но уже не молод.

— Зачем ты ведёшь меня в горы? — спросил он. — Ведь всем известно, что в горах живут мертвецы, и тревожить их покой нельзя. Живым там не место.

— Уж я покажу тебе мертвецов, — пообещал Хаймо. — Поднимайся!

Он не спал две ночи и боялся, как бы усталость не взяла верх.

День тянулся, и дорога тянулась.

— Ты совершаешь глупость, — говорил волшебник, прихрамывая и задыхаясь. — Мне нужно быть в городе эти пять ночей. Если звёзды не сбить, то место не освободится, и новые звёзды не вырастут, а тогда мир постепенно утонет во мраке. Разве ты этого хочешь?

— Ты ничего не понимаешь, — сказал ему Хаймо. — Увидишь сам, тогда поймёшь.

Они добрались к вершине в сумерках, уже совсем измученные. Валентэн опирался на свою трубу, потому что у Хаймо больше не хватало сил, чтобы его вести. Теперь волшебник мог бы и вовсе повернуть назад, но Хаймо каким-то чутьём понял: не повернёт. Волшебники непременно должны быть любопытнее прочих людей, иначе какие же они тогда волшебники?

Деревня появилась перед ними, тёмная и тихая, потому что все дома были пусты. Люди ушли в подземные пещеры, чтобы укрыться от звездопада. Лишь кто-то невысокий со свечой в фонаре ждал у околицы, вглядываясь в темноту.

— Матушка! — вскрикнул Хаймо, и она бросилась к нему, обняла. — Матушка, что же ты? Неужели и прошлой ночью... стояла тут...

— Да что мне это зеркало! — заплакала она. — Пусть хоть все зеркала, какие есть в свете, разобьются... Где же ты был, сыночек? — и, лишь теперь заметив волшебника, добавила: — Кто это с тобой? Скорее, скорее — идёмте прятаться, потому что звездопад вот-вот начнётся!

— Не бойся, сегодня ни одна звезда не упадёт, — сказал Хаймо. — Вот увидишь, так будет.

Но о том, почему падали звёзды, он не сказал.

— Да как же — не упадёт! — возразила мать. — Или ты обсчитался? Прошло только две ночи. Идёмте, пока целы.

И третью Последнюю Ночь они провели, как всегда, в убежище под домом. И мать пряла, и Поуль шил сапоги, а Даниль готовил золотую краску, чтобы Мать-Звезда увидела, что они не какие-нибудь лентяи и бездельники, и подарила им ещё год. Только бабушка ничего не делала и всё перебирала узелки. Она и так достаточно пожила и больше ничего не хотела просить у Матери-Звезды.

Уставший Хаймо то и дело проваливался в сон, а когда просыпался, то видел, что волшебник не спит. По закону гостеприимства его ни о чём не расспрашивали: захочет, сам расскажет, кто он и откуда. Валентэн сидел и слушал. И молчал.

Этой ночью с неба не сорвалась ни одна звезда.

Днём Валентэн посмотрел на пробитую крышу и треснувшее зеркало — и опять промолчал, ничего не сказал.

Хотя звёзды больше не падали, люди всё-таки выждали ещё две ночи, как полагается. Ведь всем известно: звездопады длятся ровно пять Последних Ночей года. А когда это время прошло, началось веселье.

Мальчишки бегали по округе, выискивая упавшие звёзды, и звали мужчин. Кузнец развёл огонь в горне. Он грел потемневшие сломанные звёзды и бил молотом, и снова грел, и снова бил, чтобы приделать лучи на место. Его ученик стачивал неровности. Женщины чистили звёзды щётками, протирали горячими тряпками, а потом красили золотом, добытым из горных жил.

Они вынесли длинные лестницы и поставили их под небом. Хаймо поднялся одним из первых. Ему передали звезду, и он, напрягая все силы, поднял её выше — и подбросил, и она, став лёгкой, медленно взлетела.

Валентэну предложили попробовать тоже.

— Что ж, — сказал он растерянно и полез.

Неумело подброшенная им звезда упала вниз, но Хаймо её подхватил.

— Бросай выше! — велел он, опять подавая звезду. — Бросай изо всех сил, чтобы она зацепилась за небо! Она сама найдёт своё место.

После, когда все золотые звёзды вернулись домой, люди вынесли столы, составили вдоль всей улицы, и начался пир.

— Пять ночей мы молим звёзды быть милосерднее, — объяснил Хаймо, наливая волшебнику черничное пиво. — Потом выходим наружу и всё чиним. Потом празднуем, что всё кончилось, что мы живы и это не повторится до следующего года.

Валентэн слушал, хмурился и молчал.

Всю ночь до рассвета длилось веселье, и песни, и танцы. Когда первый луч Матери-Звезды позолотил землю, Хаймо понял, что давно потерял Валентэна из виду, и отправился на поиски. Волшебник сидел на большом камне, глядя в сторону долины.

— Ты объяснишь людям там, внизу? — спросил Хаймо, присаживаясь рядом. — Вы прекратите это?

Валентэн покачал головой.

— Боюсь, мальчик, люди не поймут, если у них отнимут праздник...

Хаймо плюнул и ушёл, потому что ему нужно было ещё чинить крышу, а к обеду обнаружилось, что волшебник исчез окончательно, забрав свою трубу.

Тогда-то Хаймо и рассказал матери всю правду, как есть, а мать — соседкам, а те — ещё кому-то, и к вечеру вся деревня знала. Они только не знали, чего ждать через год. Ничего хорошего, должно быть.

Спустя сколько-то дней на горной дороге рядом с дверью, ведущей в подвал, обнаружилось новое зеркало — в человеческий рост, как и прежнее, в такой же тяжёлой бронзовой раме, на которой вставали и горы, и высокие волны, а на маковках волн плясали корабли и диковинные рыбы, и на берегах теснились дома — а над всем этим миром, обнимая его, раскинула лучи Мать-Звезда.

— Что же, поставим его в дальней комнате, — равнодушно сказала матушка Хаймо. — И прятать не станем. Уж если он опять захочет его разбить, так и пусть разбивает.

Прошла осень, и зима, и весна. Подходило к концу лето. Время, если пристально за ним не следить, идёт очень быстро. Только отвёл глаза — и года как не бывало.

Вот и Последние Ночи.

Валентэн, уходя, ничего не обещал, потому люди ничего и не ждали. Загоняли скот в пещеры, сносили вниз всё ценное, а что не могли унести, пытались накрыть. В последний день все торопились туда-сюда, молчаливые, со сжатыми губами, с усталыми лицами. Сумерки уже подползали к вершине.

В это время внизу, на дороге, показались огни.

— Смотрите, смотрите! — закричал кто-то, и люди, всё бросив, сошлись.

К ним поднималась целая процессия: должно быть, все жители долины со свечами, с фонарями, наряженные, в масках и с бумажными носами. Впереди всех шел Валентэн, опираясь на руку темноволосой девушки.

Дойдя туда, где молча стояли в ожидании жители деревни, он остановился, немного отдышался и сказал:

— Звёздам нужно падать. Я думал весь год и понял: им нужно падать, потому что новые, это верно, не рождаются, но старые нужно чинить, в этом-то вся суть. Мы пришли, чтобы помочь вам их подновить. Давайте-ка снимем их осторожно.

И пять ночей Гора-над-Долиной сверкала огнями, и пела скрипка Гунса-музыканта, и варилось черничное пиво. И звёзды падали в заботливые руки, чтобы на пятое утро вернуться на небо.