Счастье

Его звали Уитт. Просто Уитт. Ни фамилии, ни семьи, ни какого-либо адреса, который можно было бы назвать домом — ничего, что могло бы его связать с другими или с этим миром. Уитт был одинок настолько, что даже одиночество, казалось, его не замечало. Его дни текли медленно, без цели, словно он был увядающим цветком посреди зияющего болота. Никаких друзей, никаких подруг. Работы у него не было, как и смысла двигаться дальше. Уитт даже не знал, какой день недели, какой месяц, какая эпоха. Его существование казалось вне времени, как будто жизнь забыла про его крохотную частицу, оставив одну лишь тень.

Город Зэт, в котором он бродил, был точно таким же призрачным, как и его жизнь. Он скрывался за серыми фасадами, выцветшими вывесками и бесцельными перекрёстками. Вечера здесь были длинными и вязкими. Под фонарями, едва трепещущими своим тусклым светом, звуки города были приглушены, точно их задушили чьи-то невидимые руки.

И вот в один из таких вечеров, когда в воздухе уже давно застыла тишина, Уитт заметил её. Куртку. Она лежала на краю тротуара, мокрая от утреннего дождя, изношенная и насквозь пропитанная запахом этого обречённого города. Зелёная. Она была насыщенного зелёного цвета, который всё ещё вырывался из грязных пятен и потертостей, словно прошлый хозяин пытался спрятать в этой ткани последние осколки надежды. Уитт замер. Были ли в его жизни такие моменты, когда что-то могло остановить его на беглом пути? Сейчас это было именно таким. Куртка будто звала его.

Её вид казался ему почти символичным. Потрёпанная, одинокая, забытая на чужой дороге. Она была как он. Или… может быть, даже больше, чем он? Уитт потянулся вперёд, осторожно коснувшись её холодной ткани, дрожа, как будто боялся, что она растворится, став очередной иллюзией его беспамятства. Зелёный цвет резанул его глаза. Было в нём что-то неуместное, слишком живое для таких мест.

Радость. Это чувство было чужим Уитту так давно, что, казалось, его тело совсем забыло, как его испытывать. Но вот она, эта потрёпанная зелёная куртка, всё изменила. Она не была новой или блестящей, она не была теплой и даже не обещала укрытия от дождя, но для Уитта она стала сокровищем. Его пальцы медленно провели по грубой ткани, он прижал её к груди, и это движение, столь простое, будто переносило его из города Зэт куда-то за его тусклые горизонты — туда, где ещё возможно что-то настоящее.

Он спешно надел её. Куртка висела мешком на его тощих плечах, рукава были чуть длиннее, чем нужно, но Уитт не замечал этого. Ему вдруг показалось, будто этот кусок зелёной ткани оживил что-то, что уже много лет было похоронено. Он не был уверен, что именно. Надежду? Воодушевление? Нет, это было просто… тепло. Внутри, где раньше застыло одно лишь болото.

И тут его накрыла совсем детская, почти щенячья радость — простая, неосознанная. Он приподнялся на носках, как будто какая-то невидимая сила заставила его почувствовать лёгкость. В этот момент Уитт решил сделать то, чего не делал уже несколько лет: побаловать себя. Да, он бездомный. Да, он без работы, без друзей и вообще без чего-либо. Но разве это имеет значение? Сейчас он был с этой курткой. А это уже казалось целым богатством. Разве он не заслуживает чего-то большего хотя бы на этот миг?

Его решение пришло быстро. Он купит чизбургер. Настоящий, горячий чизбургер — символ чего-то нормального, чего-то, что едят люди, когда они живут. Этот жест казался ему роскошью, почти безумием… но это было безумием с улыбкой. Он порылся в карманах своих потертых коричневых брюк. Пальцы нащупали старую, уже выцветшую купюру и несколько мелких монет. Уитт пересчитал их. Два доллара и три цента. Он выдохнул громко, почти смеясь. Это была именно та сумма, которая требовалась. В городе Зэт чизбургеры стоили ровно два доллара и три цента.

«Ну конечно же! — прошептал он про себя, обращаясь к самому городу. — Это был знак, не правда ли?»

И хотя, казалось бы, город молчал, где-то в его сердце отозвалось что-то едва уловимое — лёгкий трепет. Возможно, это был лишь шум ветра. А может быть, Зэт действительно специально оставил эти два доллара и три цента у него в кармане, чтобы тот смог почувствовать себя живым хотя бы на один вечер.

По пути к знаменитому на районе грузовичку с быстрой едой, Уитт не торопился. Ведь этот вечер уже был особенным, каждое мгновение которому он придавал значение. Под свет фонарей, воюющих с тьмой прохладного осеннего вечера, он шел вдоль аллеи, когда вдалеке завыли сирены машин. В этом мире, казалось, был целый оркестр звуков, и сирены добавляли этому оркестру нарастающее напряжение.

Странно, но в городе Зэт такие звуки не вызывали тревоги. Они были привычны, как тикание старого уличного часовщика. Уитт оглядывался по сторонам, чтобы понять, что происходит на этот раз. Далеко впереди, под освещением неонового уличного знака, он увидел движущиеся силуэты. Пятеро, нет, может семеро человек сцепились в подворотне. Вскоре скандирование криков и возгласов стало слышно четко. Это были молодые люди, видимо, отпрыски тех, кто шёл по жизни без нужды в дешёвых куртках или чизбургерах из ведёрка. Их слова были наполнены яростью, а действия — сиюминутной ненавистью.

Настоящая, жестокая драка развернулась на его глазах. Уитт задержал шаг. Он наблюдал, как один из юношей, что был явно сильнее остальных, нанёс удар другого прямо в висок. Раздался глухой звук, когда тот упал на землю, его тело почти мгновенно обездвижилось. Это был момент, который вскоре стал тишиной. Уитту показалось, будто весь мир замер, словно на старом, шатком видео, когда кадры застывают на миг.

Он стоял в стороне, его обычные движения затихли в свете происходящего. Он не вмешивался. Уитт, переживший многое, понимал, что его место здесь — не среди них, как бы он ни обоснованно не чувствовал свою симпатию или жалость. Эти молодые головы были мелкими надломами общества большого города Зэт. Он как-то подумал о тонкой грани, лежащей между жизнью и смертью, о её суровой простоте. В один миг человек есть — и вот, он уже в отсутствии, в неизвестности.

Убедившись, что драка закончилась, и убийца, не чувствуя и тени сомнения, спокойно двигался прочь, Уитт позволил себе еще раз усомниться в справедливости самой жизни. Казалось, мир всегда был суров тем, кто всё видел, но не мог сказать. Он взглянул на измятую купюру, торчащую из его собственного кармана, как на доказательство того, что жизнь шла дальше, мимо него и даже мимо этой ночи.

Он позволил своему сердцу сжаться и разжаться, как будто это было воспоминанием того момента, когда жизнь имела смысл, и продолжил свой путь по аллее, к заветному грузовичку.

Уитт стоял, будто приклеенный к месту, наблюдая за тем, как тёмная фигура убийцы растворяется в тенях запутанных городских улочек. Он ничего не делал. Не бежал за ним, не пытался поднять тревогу — кому, в конце концов, интересен человек без дома и имени? Кто бы ему поверил? Его слова с лёгкостью утонули бы где-нибудь в коридорах полицейского участка, не оставив и следа, как капля в океане равнодушия. Да и вряд ли это что-нибудь изменило бы.

На мгновение его взгляд опустился к телу молодого человека, оставленному на кровавой сцене. Ничто больше не могло помочь тому парню, а вокруг стояла зловещая тишина, будто город не заметил случившегося. И вдруг взгляд Уитта зацепился за нечто простое, совершенно не уместное посреди этого мрачного зрелища: банка газировки. Небрежно отброшенная или, наоборот, оставленная с какой-то абсурдной нарочитостью, она стояла рядом с телом.

Он на секунду замер, будто обдумывая, что делает. Затем легко нагнулся, поднял напиток и снова выпрямился, не глядя больше на труп. Шелест лёгкой алюминиевой банки в руке был почти утешительным. Уитт сделал первый глоток тут же, ещё стоя на месте преступления, и прохладная сладость разлилась у него во рту. Он почувствовал лёгкий щелчок пузырьков, как будто эта газировка была маленьким мостиком к некоему моменту покоя.

Он уходил медленно, оставляя позади иллюзии того, что в этом городе кто-то способен что-то изменить. Спустя несколько минут, бродя по узким улочкам, он почти допил свою добычу, наблюдая за светящимися вывесками и мерцающими крышами, освещёнными звёздами. Город Зэт в такие часы был хмурым, загадочным, но прекрасным.

Его ноги привели его туда, куда каждый вечер их тянул безошибочный инстинкт, — к старику в небольшом фургоне, жарящему самый обычный чизбургер. Уитт достал смятый купонок из кармана и, не произнося лишнего, обменял его на кусочек несложного счастья — жирное, горячее, с расплавленным сыром и едва приметной кислинкой соуса.

Он снова отошёл на несколько шагов, находя укромный уголок, откуда можно было видеть ночное небо. Там, под тусклыми звёздами, он ел свой чизбургер и наблюдал за замершим городом. Кажется, больше ничего нельзя было желать: газировка сделала его вечер чуть легче, чизбургер согрел, а ночь молчаливо приняла его в свои объятия.

Этого было достаточно, чтобы Уитт мог назвать себя счастливым. Да, счастье это чизбургер.

Уитт заканчивал свой ужин, вытирая пальцы о клочок бумажной салфетки — жалкие попытки победить прилипший соус и жир, которые, казалось, намеренно пытались остаться с ним надолго. Чизбургер был съеден, газировка допита. Остатки еды перекочевали в ближайшую урну — привычка, почти священная для него. В этом городе слишком много мусора, чтобы ещё и те, кто оказался за его пределами, добавляли к общей куче.

Он брёл домой — или так можно было назвать то место, к которому он движется каждую ночь. Под мостом, на окраине города, где река медленно точила каменные сваи, он устроил своё убежище. С первого взгляда место казалось унылым, невзрачным: кусок тряпичного покрывала на холодной земле, несколько старых картонных коробок, с которых давно слезли буквы и краска. Это было проще простого — укромное место, почти невидимое для постороннего, обнесённое удачно найденным грузовым ящиком. В своём примитивном виде оно было для Уитта символом уюта. Перекрытая пролётами моста крыша спасала от дождя, а вечный грохот машин наверху по-своему усыплял.

Но сегодняшняя ночь должна была стать другой.

Прежде чем подойти ближе, он услышал звук, изначально настолько чужеродный, что он остановился, замерев между решением идти дальше или развернуться. Это был плач. Не капризы взрослого, не жалобное бормотание кого-то из “соседей” или крик шатанья — это был тонкий, захлёбывающийся плач ребёнка.

Уитт инстинктивно бросился в освещённую тусклой луной тропу, ведущую к его пристанищу. Сердце колотилось чаще, хотя он сам не понимал, от чего. И когда он добежал до края импровизированного жилища, то увидел… корзину. Сначала он даже не поверил своему зрению — плетёная, поконтовая, нестабильно покачивающаяся на невысокой волне реки корзина величественно плыла, направляясь — и это было видно сразу — к небольшой скале, обрывистому порогу, куда внизу вода падала с силой.

Больше не раздумывал. Это был не тот случай, когда можно было остаться в стороне. Он сорвал с себя то что люди зовут обувью и прыгнул с берега в воду — она захлестнула его ледяной хваткой, выдернув из тёплой дремоты города. Несколько сильных гребков, шум реки, мокрая одежда, цепляющаяся за плечи. Корзина покачивалась всё сильнее, почти не успевая за ним, он обхватил её, когда та уже почти начала переворачиваться.

Выбираясь из воды с тяжёлыми, хлюпающими ногами, он поднял корзину повыше, чтобы она не касалась пола реки. Остатки воды капали, а изнутри плач становился только громче. Уже на берегу, задыхаясь, он прокашлялся и с трепетом глянул вниз… Ребёнок. Совсем крохотный, мальчонка, завернутый в старое одеяльце и слегка мокрый. Но что-то в нём… может, его надрывный крик, казалось, выл не мальчишеским, а звонким девчоночьим голоском.

“Что ж, парень,” — пробормотал Уитт, стряхнув остатки воды с корзины и осматривая младенца. Ребёнок не переставал громко плакать, но Уитт знал, что молчание приходит не сразу. Его пальцы, всё ещё дрожащие от внезапного приключения, аккуратно поправили край покрывала, чтобы тот не сползал.

Мост нависал над ними, будто защищая от мира. Лунный свет падал сквозь просветы каменной кладки, освещая их странную пару. Уитт метнулся к своему пристанищу, установил корзину на свои тряпки, чтобы поднять её выше от прохладной земли, и, усевшись рядом, приник к корзине, пытаясь услышать главное над криком. Сердечный клокот, дыхание — всё это было.

И, несмотря на яркий крик, в этот момент Уитт испытал странную, почти шокирующую волну облегчения. Он был жив. Ребёнок был жив. А остальное… разберётся потом. Или, сегодня?

Уитт облокотился на холодное каменное основание моста, стараясь унять дрожь, которая пробегала по его телу вслед за адреналином. Обстоятельства сложились так, что он оказался здесь с ребёнком в руках, далёким от своей обычной отчуждённой жизни. Река шептала свою бесконечную песню, и, бросив быстрый взгляд на спящий город, Уитт с удивлением заметил, как что-то внутри него изменилось.

Откинувшись назад, он поймал себя на мысли о собственном счастье. Оно всегда казалось чем-то абстрактным, трудноуловимым. Но сегодня в воздухе было нечто иное. Может, это всё же была удача — мимолётное ощущение, приносящее лёгкость до исступления. Он машинально коснулся зелёной куртки, которая, казалось, всегда была его слабым местом — единственной вещью, что связывала его с прошлым. Куртка из плотной ткани, оберегающая от ветра, дрожащих струй дождя, мокрых бодрых капель. Её выцветший цвет никогда не терял своего оттенка воспоминаний. Она была талисманом, единственным напоминанием о другой жизни.

Теперь, глядя на малыша, который всё ещё невнятно посапывал и тихонько подрагивал губами от пережитых невзгод, Уитт не мог избавиться от неприятного чувства ответственности. Каждый человек заслуживает право на счастье, и этот ребёнок — не исключение. Эмоции переполняли его, заставляя сердце сжаться и затрепетать одновременно.

Решимость формировалась медленно, оплетая его сознание, словно стальные нити. Он принял решение: несмотря на всё, он должен был сделать то, что в его силах, чтобы у этого малыша была возможность что-то изменить в своей судьбе. Воспоминание о детском доме промелькнуло, как спасительная идея. Место, где можно было начать с чистого листа, как он надеялся, было должно дать ребёнку шанс вырасти в безопасной обстановке.

Ближайший детский дом находился в другом конце города. Задача казалась ему не из лёгких, и всё же он был готов пережить всё, что придётся — ведь это была ночь, не такая, как другие. Ночной город Зэт, весь в тумане и мигах неоновых огней, по которому он собрался идти, чтобы отнести ребёнка в навязчивую, но до конца не сформировавшуюся идею о новой жизни.

Как только он принял это решение, что-то внутри него изменилось вновь, на этот раз ещё глубже. Льдистый холод ветра, робко пробивающийся сквозь зелёную ткань, казалось, стереть невозможно, но теперь, шагнув по мокрому асфальту и обхватив корзину крепче, он знал: это должно произойти, и он готов был стать частью этой перемены. Оглянувшись по сторонам, он медленно, но уверенно, пошёл в ночь, оставляя за собой шум реки и каменные подножия моста. Незаметный для всех и даже для самого себя, он шагал к переменам, которые приносила эта бесконечно долгая ночь.

Ночь в Зэт была густой, холодной и воняла дымом. Улицы, скользкие от дождя, цеплялись за ботинки, которые он вновь надел, и которые очень давно превратились в истёртые тряпки. Уитт, грязный, измотанный, мешком воняя потом и безысходностью, спешил куда-то вперёд, перестав уже чувствовать голод и усталость. В хрупких руках, укрытый в забытой кем-то корзинке, лежал ребёнок.

Он не знал, зачем взял его с собой. Почему эта маленькая, беспомощная плоть не осталась там, где лежала. Почему его руки сделали выбор, на который он не был готов. Он был бездомным. Без денег. Без будущего. Никто не стал бы доверять ему заботу о ребёнке, и уж тем более он сам не доверил бы себя. Но что-то внутри, что он не мог объяснить, заставило его всё-таки поднять эту махонькую жизнь.

Вначале было тихо. Только его шаги, монотонный звук капель с карнизов, и где-то вдали завывания сирены. Но вскоре ребёнок проснулся. Сначала — крохотное движение, шорох ткани. Затем звук, которого Уитт не слышал уже много лет, — смех. Он прозвучал неуместно, неожиданно и болезненно тепло. За пару часов Уитт привык остерегаться мира, видеть за каждым углом угрозу, но этот звук будто выбивал почву из-под ног. Он остановился, бросив взгляд на ребёнка — крохотное лицо блестело от невидимого ещё ему света, безмятежно улыбаясь.

Но смех быстро сменился другим звуком. Плач. Он подумал, что потерпит. Продержится пару минут. Потом ещё немного. Потом он понял, что ребёнок не остановится. Плач поднялся в ноты, которых он не знал даже в самых кошмарных своих воспоминаниях. Постепенно дрожь этого бесконечного завывания начала сливать его с железным звоном трамваев, с шипением шин по мостовой, с гулом города. Всё стало одной волной.

И тут запах. Вонь, отвратительная и резкая, такая же достоверная, как избитое лицо человека в зеркале. Ребёнок сморщился, потянул ножками. Уитт закрыл глаза. Нет, только не это. Он не знал, что делать, не хотел знать. Но ребёнок не оставлял ему выбора. Потерявшийся за домами, он нашёл узкий проход между стенами, где в спешке разорвал старую рубаху из своей сумки, пытаясь хоть как-то справиться. Воздух был пропитан ужасом, унижением и грязью. Это было выше его сил. Но он сделал это. Неловко, коряво. Не для того чтобы быть героем, а для того чтобы просто дышать.

Он поднялся и продолжил идти, качая корзинку, уговаривая себя, что детский дом — вот он, за поворотом. Или через два. Может, дальше, за мостом. Но на самом деле он не знал, далеко это или близко, будет ли кто-то вообще рад их видеть. Глядя на сухие губы ребёнка, Уитт ощутил, что его голова плывёт. В лавке, мимо которой он проходил, Уитт украл бутылочку смеси. Было стыдно, но глухая злость пересилила. Никто не видел, как он сунул её в карман, никто, кроме, пожалуй, пустого взгляда кассира, который всё понял, но ничего не сказал.

И так продолжалось всю дорогу. Ему казалось, что один, никому не нужен, не замечен. Но каждый шаг был доказательством обратного. Взгляды били по нему, как острые камни. Из темноты выныривали лица. Сквозь окна машин, из-за занавесок домов, из хлопающих дверей ларьков. Кто-то смотрел на него — на грязного, оборванного, несущего плачущего младенца, и весь город словно спрашивал его: «Зачем ты это делаешь?». Что он хотел от ребенка? Украл ли он его и для чего? Продать? Утопить по чьей-то указке из тех, что носят костюмы, пальто или красивые платья, или же вовсе съесть?Голоса их не звучали, но он чувствовал их — языки осуждения и непонимания.

Когда ноги перестали его слушаться, он остановился под мостом. Хотел бросить всё. Корзинку, эту ночь и этого ребёнка. Хотел дать этому миру решить за него. Но ребёнок снова крепко сжал пальчиками его одежду. Этот маленький жест слабого существа внёс в сердце Уитта почти неразличимое тепло. Почти. Как свет далёкой звезды, которой никогда не стать солнцем, но которая всё же говорит, что где-то, в глухой бесконечности мира, есть место, где ещё не настала тьма.

Он вздохнул и снова пошёл вперёд. Детский дом был где-то там. Наверное. Или его не было вовсе.

Улицы сплетались в лабиринт угасающих огней и вопросов без ответов, и каждый шаг Уитта казался неуверенным, но неизменно ведущим его дальше. Тучи над городом нависали, как старые воспоминания, тяжелыми и мутными, готовыми обрушиться в любой момент.

На тротуаре мелькнула фигура — мужчина прикрытый затрёпанным пальто, выжженный временем и холодом. Он остановился, пристально глядя в глаза Уитту, и внутренняя смута поползла по коже. «Что это у тебя?» — бросил мужчина, не перекинув взгляд даже на малыша в корзине, но настойчиво цепляясь за чужое, воткнувшись в его зелёную куртку, ту, что он когда-то знал, как знал Уитта давно, но всё уже забыто. Вопрос повис в воздухе как отголосок недосказанных мыслей об опасности. Уитт молчал, уходя дальше, спотыкаяс

На тротуаре мелькнула фигура — мужчина прикрытый затрёпанным пальто, выжженный временем и холодом. Он остановился, пристально глядя в глаза Уитту, и внутренняя смута поползла по коже. «Что это у тебя?» — бросил мужчина, не перекинув взгляд даже на малыша в корзине, но настойчиво цепляясь за чужое, воткнувшись в его зелёную куртку, ту, что он когда-то знал, как знал Уитта давно, но всё уже забыто. Вопрос повис в воздухе как отголосок недосказанных мыслей об опасности. Уитт молчал, уходя дальше, спотыкаясь о невидимые цепи чужой недоброжелательности.

Проходя мимо небольших закоулков, где камни скрывали тени неясных формаций, он услышал, как два человека переговаривались друг с другом, полушепотом упоминая что-то о «похищении» и «надругательстве». Слова извергались с хрипом, срываясь в мраке. Уитт проскочил мимо, ускоряя шаг, чувствуя на себе тяжесть осуждения, как если бы его осудили за преступление, которого он не совершал.

Вещи становились ещё более нестерпимыми, когда к нему приблизились два человека, помнящие его лицо больше, чем он сам. Они были, как и он, частью прошлого, которое давно утонуло в грязи. Такой чужой и знакомой. Их глаза скользнули через него с равнодушием, но заметив зелёную куртку — единственное напоминание о тех днях — остановились. «Это ты…» — слова прозвучали как затухающая мелодия, беззвучная и унылая. В этих словах был отклик чего-то потерянного, звучащего как бесцельный шёпот в пространстве их общего забвения.

Те, кому удавалось забыться в лицах, когда-то виденных, теперь просто кивали — не в осуждающем, но в каком-то ненавязчиво-согласном жесте. Они не могли помочь, да и не хотели — но, увидев его, почувствовали признание за курткой, больше не знав, ни что сказать, ни что сделать. Уитт лишь кивнул в ответ. Это был краткий миг тишины, в котором только стук сердца и уже младенческий храп мелодично били в унисон.

Он сошёл с мостовой и уплыл туда, где обещания ночи всё ещё сияли как миражи. В его руках, беспокойно ворочаясь, ребёнок потянулся ручками к свету, недоступному для их глаз, но жившему в какой-то далёкой возможности надежды, о которой Уитт только мог мечтать. Каждая потерянная капля времени становилась для него каплей света в их сознательно заблудших душах.

К утру мятежная ночь уступила место хрустальному утру, где аромат дождевой свежести смешивался с первой солнечной дымкой. Уитт шагал вперед — где надежда вновь обретала форму. Каждое его движение было словно шёпотом вчерашнего счастья, ухватившего мимолетное мгновение между мечтой и страхами. Детский дом, наконец, возник перед глазами, как остров обещания, как та самая газировка выпитая не такой уж и далёкой ночью. Он оставил ребенка около двери, а вышедший мужчина огляделся по сторонам, не увидев никого, даже слегка притаившегося Уитта за лестницей. Дверь приютски защёлкнулась, защищая оставленное дитя, будто скрывая его от бурь внешнего мира.

На мгновение, пока шаги замерли, Уитт позволил себе мысль, что ночь унесла счастье, а утро обернуло его героем. Это была тонкая линия, разделяющая два мироздания — миг радости и миг ответственности, но теперь он был готов шагнуть в новый день, очищенный от мук.

Он осторожно пересекал большущую мокрую дорогу, когда с дальнего конца медленно приближался автобус. Полоска асфальта блестела от утренней росы, слепя серые глаза, как старая бледная лента, не прощавшая невнимательности.

Мир вокруг заиграл в преломлённых лучах, и в этот короткий миг, пока время застыло, автобус вырвался из-за поворота, обманчиво безмолвно и безжалостно. Стук и шепот толпы, оглушительно прорвавшись сквозь утренний бриз, провалились в тишину.

Уитт, падая, внутри видел, как ночь растворяется вместе с последним отголоском его надежд, украденных светом, который столь же стремительно унес его прочь. Дождь и роса, омывающие асфальт, быстро унесли его, кутая в пряную сладость утра, обволакивая светлой неуязвимостью. Шум толпы затихал, словно мир замер, признавая его жертву в потоке несбывшегося времени. Так он остался — героем невидимого, утратив мир, но даровав частицу счастья в будущем, где свет для кого-то хоть ненадолго задержался.

«А прав ли я, если скажу, что счастье – Чизбургер, или оно в куртке? Да. Счастье это много чего, и куртка, и чизбургер».